Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

с пирсингом, недоверие ко всем, кто от них отличался, – с этими типами я хлебнул дерьма, и гордиться тут нечем. Уличные драки окончились для меня фингалами, сплющенными ушами и не слишком серьезной раной на левом бицепсе от ножа-бабочки в руке чересчур нервного незнакомца.

Я спал на скамейках в метро, уверенный, что любые шаги в полночь – это поступь мертвого брата. Ты сделал это со мной. Но в конце концов ничего так и не случилось, и я оставался в неопределенности – шелковичный червь в процессе постоянной трансформации, ручей, бегущий с горы на поиски реки. Ищущий ее. Ищущий океан.

Как выяснилось, этим океаном был мой родной дом. Я вернулся туда, битый жизнью, после нескольких месяцев на улице. Мама заплакала и обняла меня, а потом бросилась на кухню – разогреть еду. Отец, по-прежнему грозный, даже несмотря на слабость, поразившую его после смерти Кайла, оглядел меня в гробовом молчании – с явным и полным неодобрением. Адам, учившийся в колледже, когда я ушел из дома, теперь вернулся.

Это случилось на рождественских каникулах, и мама повесила несколько украшений в прихожей. Мы с Адамом были достаточно взрослыми и гордыми, чтобы друг друга недолюбливать. Я говорил себе, что брат скажет мне хоть что-то: как сильно его разочаровал мой побег – поступок труса, – как он ненавидит меня за все мамины тревоги… хоть что-нибудь, но он и слова не проронил за все каникулы. Просто однажды утром отправился с отцом в семейном крайслере обратно в колледж.

Из окон, выходивших на лужайку, я смотрел, как он уезжает. Мое лицо пылало, в глазах стояли слезы. Адам играл в футбол, у него были хорошие оценки, он хотел стать полицейским. Я убил нашего младшего брата и взвалил мои эмоциональные трудности на разваливавшуюся семью. Что вообще мы могли друг другу сказать?

Порой мы приходим, однажды сказала мне психотерапевт, порой уходим. Тебя несет поток, Трэвис. Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление. Что ты постоянно пишешь в своих тетрадях?

Порой мы приходим, порой уходим.

Я не хотел быть бездомным и поэтому отучился два года в общественном колледже, занимаясь с энтузиазмом зомби. К моему удивлению, у меня были хорошие оценки. Этим я заслужил смутное одобрение отца – тоже самого настоящего зомби, – и он оплатил два оставшихся мне года в Таусоне. Сердце к учебе у меня не лежало, но оценки оставались хорошими, и я закончил с отличием.

Единственное, что я помнил о Таусоне, – ночи, когда мы напивались с моим соседом по комнате, вызывающим геем с торчавшими в разные стороны синими волосами и дурным запахом изо рта, а потом блевали в ванной часами напролет, пока не начинало казаться, что пищевод остался где-то в канализации… а еще посещение занятий в шлепанцах и вонючей толстовке, которую я не снимал неделю, – фокус, заслуживший мне среди вольных художников славу мученика от искусства. Благодаря ему я сумел уложить в кровать несколько чрезвычайно хорошеньких (но не сказать что ухоженных) девушек из колледжа гуманитарных наук. Одна из них, думается мне, стала потом лесбиянкой.

Между делом я почти примирился с собой. Вспомнил про тетради с дюжиной написанных мной историй и, когда закончил колледж и навсегда уехал из истпортского дуплекса, доработал некоторые из них и начал пытаться опубликовать.

Как там однажды выразился в письме Фицджеральд? Вроде того, что, создавая хороший текст, ты плывешь под водой и задерживаешь дыхание? Он не врал. Я написал «Океанский штиль», думая о Кайле, – и роман издали. Тогда я жил в Джорджтауне, встречался с Джоди и впервые за долгое время почувствовал проблеск надежды на лучшее. Писательство было для меня не просто терапией, оно оказалось отпущением грехов. Наконец я упокоил духов прошлого. Спи, старый призрак, хотя мне известно: ты все еще голоден…

Мои отношения с Адамом стали сносными, даже цивилизованными. Мы регулярно перезванивались. Кайл незримо присутствовал при наших встречах, но это происходило не слишком часто. Когда Адам женился на Бет, я был его шафером. Навещал, когда у них рождались дети. Мы вместе предали отца земле после его короткой схватки с раком простаты. Адам стал моим шафером на свадьбе в следующем году. Но все это время у меня в голове звучали слова проклятого психотерапевта: Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление. Так и не бросив пресловутый якорь, я вызвал настоящую лавину на похоронах матери.

Из-за огромного количества выпитого тем вечером и искреннего желания стереть из памяти случившееся я помню только фрагменты того, что произошло между мной и Адамом. И те, что в голове задержались, я бы хотел забыть.

Дело было в доме Адама. Мы оба пили, но захмелел только я. Открыл рот и глупо пошутил насчет того, что три пятых нашей семьи мертвы и лежат в земле, а затем перешел на Адама (хотя он молчал) и обвинил его в том, что он думает, будто Кайл умер из-за меня. Онемев, Адам только покачал головой. Я продолжал: заорал во все горло и кинулся на него. Я ведь убил нашего брата. Мне хотелось знать, что он винит меня, нужно было это услышать. Адам же, напротив, потянулся ко мне, чтобы обнять. Моя дурная голова расценила это как угрозу. Я кое-как размахнулся и заехал ему в глаз.

Джоди и Бет одновременно вскрикнули. Где-то в другом измерении блюдо упало на пол и разбилось. Я размахнулся снова, на этот раз куда увереннее, и даже сквозь пьяный ступор почувствовал под костяшками твердую челюсть брата. А затем ощутил, как мне в лицо врезался его кулак; сила удара уронила меня на пол. Его крупная фигура – отцовская? – нависла надо мной в пелене слез.

Джоди помогла мне встать, а Бет, называя куском дерьма, велела катиться к черту из ее дома. Швырнув в стену стакан, я услышал, как в комнатах заплакали дети.

Джоди вывела меня в холодную ночь, твердо поддерживая за поясницу. Я шатался, словно от лихорадки. Она шептала мне на ухо, пока мы шли до машины, но слов я не помню (наверное, вообще ее не слушал). Точно так же вылетело из головы и возвращение в нашу квартиру.

Следующие две недели я провел словно на дне. Непрестанно думал о Кайле и дрожал под тяжестью собственной вины. С яростью одержимого я покрывал каракулями страницу за страницей и курил, как грузчик. Перестал менять одежду, хотя вне колледжа это больше не считалось артистичным.

Вина стала лужей, и я в ней тонул. Обычно при таком сравнении перед глазами встают машущие руки,