Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

В моей памяти возникло лицо Дэвида – всплыло, как корабль, разрывающий завесу тумана. Он выпаливал вопрос за вопросом, пока мы стояли в его гостиной. Вы коп? Вас послал Штроман?

– Поймите, что здесь нет ничего определенного. Это просто еще одна дверь, еще одна улика.

Еще одна улика, подумал я.

– В действительности, – добавил Эрл, вновь заглядывая в папку-гармошку, – у всех Дентманов мрачное прошлое. Яблоко от яблони недалеко падает.

Он вытащил новые листы – линованные страницы, исписанные его почерком. Сунул их себе под нос, чтобы прочитать.

– Сестра Дэвида…

– Вероника, – сказал я.

– Она провела полжизни в лечебницах для душевнобольных. Чаще всего оказывалась в Краунсвиле (это к западу отсюда), но несколько лет назад ту больницу закрыли.

– Сколько обычно она там лежала?

– Шесть месяцев, по моей информации. Но это не точно.

Я не стал спрашивать его об источниках.

– И у меня нет сведений, кто присматривал за ребенком во время госпитализаций, – ответил Эрл, прежде чем я успел задать ему этот вопрос. – Предполагаю, что Дэвид.

– А не отец ребенка?

– Не знаю, кто он. Но я попросил свой источник покопаться в прошлом Вероники. Перед законом она чиста. – Эрл похлопал по распечатке уголовного досье Дэвида.

Я положил распечатку на стол и спросил:

– Адрес в Западном Камберленде его?

– И ее тоже. А до этого они вместе жили в Дундалке. И немного в Пенсильвании…

– Дайте угадаю, – сказал я. – В одном доме.

Он уперся ладонями в виниловую столешницу и наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах пива в его дыхании.

– Эти двое прожили вместе всю жизнь. Она, наверное, совсем двинутая, раз брат должен за ней присматривать.

– За ней и за ребенком, – сказал я. – Так чем Дэвид зарабатывает на жизнь?

– Стройкой. Я выяснил, что он состоит в профсоюзе плотников штата.

На ум пришли самодельные комнатки в моем подвале и похожая на клетку детская за гипсокартонной стеной. Я обдумывал это, а Эрл поднялся и достал из холодильника еще пару бутылок.

– Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы мой рассказ просочился за эти стены, – сказал он, протягивая мне новую бутылку пива. – Я работаю в газете более десяти лет и, может, не стал Вудвордом и Бернстайном, как люблю шутить, но знаю, что такое быть журналистом. Все это время я заботился о своих источниках. Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из моих близких потерял работу, удовлетворяя любопытство чокнутого старика.

Я сделал большой глоток свежего пива. Холод прокатился по пищеводу, по пояснице побежали мурашки. Внезапно я кое-что понял.

– Вы с самого начала знали, что что-то было не так, – сказал я. Сказал, а не спросил. – Иначе зачем бы вам просить свои источники проверять прошлое Дэвида и Вероники?

Теперь уже я подался вперед.

– Я верю, что вы хороший журналист. Правда. Но что-то в этом деле с самого начала вам не нравилось. Так?

Эрл поставил бутылку на стол и, по-учительски воздев указательный палец, снова встал, на этот раз с некоторым трудом. Вернулся к буфету и принялся рыться в бумагах. Бросил через плечо:

– Не молчите. Думаю, мы подбираемся к чему-то важному.

Я рассказал ему о детской в подвале и о том, что вещи Илайджи остались там, замурованные за стеной. Рассказал о тревожном предположении Айры Штейна – про то, что Илайджа мог выкопать мертвого пса Нэнси и ускользнуть с ним с места преступления, словно кладбищенский вор в старом хорроре студии «Юниверсал». Наконец, я рассказал ему про то, как навестил Дентманов в Западном Камберленде (Эрл на миг оторвался от бумаг, обернулся и наградил меня пораженной и немного завистливой улыбкой), а еще про мою стычку с Дэвидом после краткого, прохладного разговора с Вероникой.

– Меня нисколько не удивляет, что она всю жизнь провела в психушке, – сказал я. – Говорить с ней все равно что с похитителями тел Джека Финнея.

– Вы уверены, что это не скорбь по сыну?

– Сперва я так и подумал, но потом решил, что что-то… не так. Она до смерти боялась брата.

– Вот, – сказал Эрл, наконец найдя то, что искал. Он прохромал ко мне и протянул пачку цветных лакированных снимков.

Просматривая их, я почувствовал руку старика у себя на плече. Мне стало грустно, что я не знаю истории его отношений с потерянным сыном.

Через несколько фотографий я узнал место действия.

– Это мой задний двор. Я никогда не видел его летом – с зелеными деревьями, кустами и распустившимися цветами. Это ваших рук дело?

– Конечно, я ведь как Энни Лейбовиц.

На одной фотографии было озеро за моим домом – зелень обнимала его, как саван. Полицейские собрались на берегу, два ныряльщика в аквалангах поднимались из воды. На следующем фото была радиаторная решетка полицейского крузера, припаркованного на зеленом холме, спускавшемся к озеру. Еще несколько фотографий Дэвида. Он говорил с копами. Его лицо закрывали их фуражки. На последнем снимке была Вероника. Она стояла под сенью деревьев с пустым, мертвым взглядом, который я увидел, постучавшись в ее дверь.

– Вот нужное фото, – сказал Эрл у меня за спиной, глядя поверх моего плеча. – У меня от него мурашки по ночам были. Прямо как вы сказали – это хуже, чем потрясенная или скорбящая мать. Какой она вам кажется? Вы писатель. Расскажите о ней.

Я долго думал, а потом признал, что она просто в ужасе.

– Верно, – сразу же согласился Эрл. – Напугана до смерти.

В этих снимках меня беспокоило кое-что еще. Я пролистал их снова и снова, пытаясь понять, в чем же дело, но истина от меня ускользала.

– У озера тем вечером было полно людей, – сказал Эрл. – Я смешался с толпой, и меня никто не заметил. Подошел достаточно близко, чтобы подслушать разговор Дэвида с копами. Он отвечал спокойно и по делу, не злился. Потом полицейские стали расспрашивать Веронику, но она завела шарманку: я спала, я спала, я спала. Наконец Дэвид сказал, чтобы копы оставили ее в покое, потому что они ее расстраивают.

Эрл покачал головой, глядя в пустоту затуманенными глазами.

– Так и слышу: «Я спала. Я спала».

– Думаете, ее подучили?

– Дэвид?

– А кто еще?

– Возможно. Но сложно сказать. Не думаю, что хоть что-то сказанное ею может звучать естественно. Спорить на это готов.

– Хммм, – протянул я, все еще разглядывая фотографии. – Наверное, вы правы.

– Ни один из этих снимков так и не попал в газету, – сказал Эрл, все еще нависая над моим плечом. – Жируха Фиггис решила, что они слишком страшные для «Чернохвостого оленя».

– Жируха Фиггис?

– Джен Фиггис, – уточнил Эрл. – Мой редактор. В ней фунтов четыреста живого веса.