1991 - Франк Тилье

проводила его до дивана. Это был аккуратный мужчина с зачесанными назад волосами, медовым цветом кожи и расстегнутым воротником белой рубашки. Он спросил, сильно ли страдала Дельфи, долго ли длились ее мучения. Он настаивал. Тогда Флоранс ответила ему откровенно.

— Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал, — выпалил он в порыве, в котором смешались гнев и отчаяние. — Вы найдете его и заставите заплатить за это до конца своих дней.

Шарко сел справа от своей коллеги с блокнотом в руках. Он был ответственен за ведение записей.

— Мы собираем информацию в парижской квартире вашей дочери. Все, что вы сможете нам о ней рассказать, будет нам полезно. Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов?

Он кивнул.

— Прежде всего, хотя сомнений почти нет, фотографий в ее документах недостаточно, чтобы однозначно установить ее личность. Нам нужно знать, были ли у нее отличительные признаки на теле: родимые пятна, родинки, татуировки...

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Суженные зрачки мужчины терялись в пламени камина.

— Нет, нет. Ну... я не знаю. Я должен прийти в морг, чтобы опознать свою дочь, я полагаю? Я примерно знаю, как все это устроено, я всю жизнь проработал в больнице.

— Это было бы хорошо, но я должен сказать вам, что тело сильно пострадало. Прошло уже несколько дней...

— Я выдержу.

— Хорошо. Дельфи была вашим единственным ребенком?

— Да.

— Я полагаю, вы с женой были близки с ней.

— Были. В последние годы мы не часто виделись...

— По какой причине?

— Старые истории, когда эго слишком велико, чтобы что-то можно было исправить... Мы сделали для нее все, ради ее будущего...

Молчание снова прервало его признания. Флоранс приспособилась к его ритму, подталкивая его к разговору небольшими движениями головы.

— Она не любила медицину, но могла бы стать адвокатом, как моя жена. У нее были способности... Однако она бросила университет ради рисования и живописи. Ради тяжелой жизни, жизни богемы.

В тот период она была в плохом состоянии и отказывалась от финансовой помощи... Она рисовала на улице, продавала свои картины кому попало, спала где придется... Но в конце концов она выбралась. Сегодня она выставляется, имеет небольшую известность, у нее все хорошо...

Он смотрел на свои руки, свисавшие между ног. Наверное, он только что заметил, что говорил в настоящем времени. Из комнаты в конце коридора доносилось шмыганье носом матери.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— До лета, кажется. Мы собирались время от времени, два-три раза в год. Больше из вежливости, чем из чего-то еще. Кроме этого, она не звонила, мы тоже. Дельфи никогда не была сильна в человеческих отношениях. Она была необычной, глубоко одинокой. Боже...

Он снова погрузился в молчание. Шарко знал, что будет дальше: родители будут винить себя, упрекать в том, что не были рядом, не смогли защитить ее.

— Мы узнали, что ваша дочь родилась в Финистере, — сказала Флоранс, пытаясь возобновить разговор.

— Да. Давно мы жили недалеко от Бреста. В то время мне предложили работу в больнице Кошен. Я согласился. Моя жена нашла хорошую работу в юридической фирме в 16-м округе. Мы живем в Иль-де-Франс уже более двадцати лет.

Флоренс делала небольшие паузы между вопросами.

— Мы также заметили, что Дельфи не носит обручального кольца. У нее был парень?

— Я не знаю. В любом случае, если бы это было так, она бы нам не сказала. Я уже говорил вам, что мы очень мало общались.

— Детей нет?

— Нет.

— Филипп Васкес, вам это о чем-нибудь говорит?

— Совсем нет. Кто это?

Флоренс объяснила ему: письмо, - Цветы зла, - угаданное имя. Он понял не больше, чем они. Полицейская перешла к дому в Сен-Форже. Андре Эскремье рассказал ему, что это было место, где Дельфи творила, где она уединялась на долгие недели перед выставками, вернисажами и различными просьбами. По словам отца, она знала много людей.

— Мы видели несколько картин, — вмешался Шарко. — Очень мрачные, мучительные. У нее были... особые вкусы.

Франку не понравился взгляд, который бросил на него мужчина, полный снисходительности.

— Вы носите кожаную куртку летчика с мятой белой рубашкой и фланелевыми брюками. Не из-за этого явного дурного вкуса вас убьют. На что вы намекаете? Что моя дочь сама виновата в том, что с ней случилось?

— Успокойтесь, — успокоила Флоренс, взяв на себя руководство беседой. — Если мы хотим поймать убийцу Дельфи, нам нужно выяснить, кем она была, с кем она встречалась, и получить доступ ко всем ее тайнам. Преступник знал, где ее найти. Он проник в ее домик в лесу без взлома и выбрался оттуда еще более загадочным образом. Он знал, что его никто не побеспокоит, и действовал не торопясь. Он причинил ей боль, вы понимаете? Возможно, это не имеет никакого отношения к вкусам вашей дочери, но, может быть, и имеет. Так что не волнуйтесь, когда мой коллега задает вам немного... неудобный вопрос.

Андре Эскремье кивком головы извинился перед Шарко. И сразу смягчился.

— Это был его стиль рисования, вот и все, — ответил он.

Инспектор спросила его:

— Я полагаю, вы не знаете, не чувствовала ли ваша дочь, что за ней следят, не казалась ли она обеспокоенной или напуганной?

Он беспомощно пожал плечами.

— Вы не знаете, кто мог желать ей зла?

— Нет.

— Слово «пагода» имеет для вас какое-то особое значение?

— Нет, не понимаю. Простите...

Флоренс решила, что он достаточно устойчив, чтобы копнуть глубже. Все, что она сможет вытянуть из него, прежде чем Глейв официально вызовет их в 36-е, может им пригодиться. Она взяла коричневый конверт и открыла его.

— Нас заинтриговала серия из двадцати двух черно-белых фотографий, висящих над его кроватью. Предполагается, что их оставил убийца, как будто он хотел передать нам какое-то сообщение или дать подсказку, пока не известно. На них изображены голые дети, которые закрывают свои половые органы...

Тонкие седые брови Эскремье выразили его удивление.

— Голые дети?

— Да. И, судя по всему, одна фотография отсутствует, — уточнила она, протягивая ему пакет. Здесь только копии, но может быть, вам кто-то из этих детей знаком?

Отец внимательно все рассмотрел, затем с досадой покачал головой и вернул конверт собеседнице.

— Ничего. Совсем ничего. Это отвратительно, моя дочь не