Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

– Милая мисс Бэйли, ну разумеется!

Дэнверс положил рисунок на стол изображением вниз. Однако Г. М. успел разглядеть лицо женщины средних лет с запавшими глазами и густыми темно-каштановыми волосами, которые, змеясь, как у Медузы-горгоны, ниспадали ей на плечи. Этот образ производил жуткое впечатление: глаза с прищуром, изогнутые в коварной ухмылке темно-красные губы – и все это на фоне странного мрачного пейзажа.

– Это изображение внушает мне страх, – призналась Джоан, – хотя его постоянно печатают на открытках.

– Да будет вам! – бросил Г. М. – Это пугало – всего лишь плод фантазии сродни той, что была у Хэблота Найта Брауна, иллюстратора произведений Диккенса. Вы ведь понимаете, что такой женщины никогда не существовало.

Джоан снова нервически усмехнулась.

– Ну конечно понимаю, – ответила она, хотя было очевидно, что она буквально трепещет от страха. – Я просто размышляла о тех письмах… женщина, что их написала… вот встреть вы ее… – Поняв, что сболтнула лишнего, Джоан прикусила язык. – Но раз уж о ней никаких сведений нет, – поспешно добавила она, – то и говорить не о чем, верно? Простите, что побеспокоила вас, мистер Дэнверс. – Пальцы Джоан опять затеребили сумочку. – Я очень рада знакомству, сэр Генри, – виновато улыбнулась она. – Боюсь, что мне пора заняться ужином – уже так поздно. С вашего позволения…

С этими словами Джоан выпорхнула из книжной лавки, и колокольчик тренькнул ей вслед.

Повисла тишина.

– Рэйф, – задумчиво произнес Г. М., продолжая вертеть в руке закрытый портсигар, – а кто ее возлюбленный? Тот самый Гордон Уэст?

– Ну, по слухам… – Дэнверс умолк. – А откуда вы знаете?

– Ну, я ведь прислушивался к вашим словам… А она славная девушка, Рэйф.

– Да. Как и все остальные. Самые что ни на есть милые люди… – Дэнверс снова сделал паузу, указывая на сложенное вдвое письмо, что лежало на столе. – И тем не менее кто-то сочиняет эти пасквили. Я вновь взываю к вам: бога ради, помогите нам!

– Знаете что, – тихо протянул Г. М., – вам не нужно подкупать меня мемуарами Фуша. Видит бог, что желание вам помочь у меня есть. Но я не могу.

– Не можете?

– Ну, что-то подсказать я, разумеется, могу. Однако вы же видите, что это тот случай, когда требуется вмешательство полиции.

– Нет, я этого не вижу.

– Рэйф, это ведь целая процедура: необходимо нанести визиты не одному человеку, задать тысячу вопросов – при всем желании я этого сделать просто не в состоянии. Моя роль в том, чтобы сидеть и размышлять. Хотите приведу вам пример?

– Хочу.

– Рэйф, – Г. М. хмуро оглядел портсигар и поднял глаза, – из вашего списка подозреваемых – да и неподозреваемых – кто получил наибольшее количество анонимок?

– Откуда же мне это знать?

– Ну так вот, сынок, именно этот вопрос полиция задаст в первую очередь. Как бы между прочим, знаете ли, вперемешку с другими столь же безобидными вопросами. А почему? Да потому что тот, кто получил наибольшее количество анонимных писем – от пяти до пятнадцати, а может больше, – почти наверняка является их автором.

Дэнверс суетливым движением коснулся своего пенсне.

– Но ведь когда сюда наведались полицейские, у них не хватило то ли смекалки, то ли… не знаю еще чего, чтобы разглядеть в гибели несчастной мисс Мартин нечто большее, чем просто трагическую случайность. Я не могу от них ничего требовать.

– Зато я, – ухмыльнулся Г. М., – могу. Предоставьте это мне.

Спрятав портсигар обратно в карман, сэр Генри тяжело поднялся на ноги и развернул анонимку, чтобы перечесть ее вновь.

– И пишущую машинку им, кстати, придется найти, – буркнул он. – Помните, Рэйф, как в начале двадцатых годов выпускали опытные партии портативных пишущих машинок?

– Помню. А как это связано…

– У меня, Рэйф, имелась «Формоза», весившая как перышко. Но клавиатура у нее была аховая – буквы и символы теснились по три на каждой клавише в соответствии с каким-то непостижимым принципом. Моя, например, выдавала вопросительный знак всякий раз, когда я нажимал на запятую. В результате текст выглядел так, будто я выругался на эсперанто.

– Но в данном письме таких опечаток нет!

– Ну, я просто привел вам пример, – произнес Г. М., созерцая Дэнверса загадочным взглядом. – А теперь, Рэйф, мне, похоже, придется задержаться в Стоук-Друиде дольше, чем я планировал. Есть ли в деревне гостиница или трактир, где я мог бы пожить?

– Так поживите у меня!

Г. М. явно смутился:

– Рэйф, надеюсь, вы не примете этого на свой счет, но я вынужден отказаться. Я бы с удовольствием воспользовался вашим гостеприимством, однако это не пойдет на пользу делу: представьте только, что сюда днем и ночью будет тянуться вереница людей, которых потом еще и за порог не выставишь! Так что насчет гостиницы?

Дэнверс вздохнул:

– Их у нас две: «Лошадиная голова» через дом отсюда за аллеей, а напротив нее «Лорд Родни».

– А вы что порекомендуете?

– «Лорд Родни», – с оттенком отвращения проговорил Дэнверс, – тюдоровский (в кавычках, разумеется) отель, который построили всего пару лет назад, когда миссис Конклин уверилась, что у нее отбоя не будет от туристов. А вот «Лошадиная голова» и правда существует с пятнадцатого века, как и церковь. Она поменьше и не такая… э-э-э… опрятная. Ну уж вы-то наверняка предпочтете подлинный пятнадцатый век.

Г. М. молча поглядел на него, а потом воскликнул:

– Ну… как сказать! Мое влечение к пятнадцатому веку действительно велико, это да. Но еще более сильное влечение я испытываю к ванным комнатам, где все работает, и к дверям, которые не ведут прямиком на открытый воздух в нескольких метрах от земли. Такая уж у меня натура.

Чтобы поскорее перевести разговор в иное русло, Г. М. ткнул пальцем в «Барчестерские башни», что лежали на столе.

– Троллоп, значит? – ехидно заметил он. – Как вы еще можете читать этого скучнейшего старого тюленя?

Дэнверс за словом в карман не полез:

– Дорогой мой Генри, вашей железной убежденности можно позавидовать! Такое впечатление, что, по-вашему, мир не знал и не знает ни одного писателя, кроме Диккенса!

– Но ведь так оно и есть, – заявил Г. М. – Я бы с удовольствием взглянул на юмореску под названием «Если бы за Троллопа писал Диккенс».

– Вот бы вы нахохотались, да?

– Может, и не нахохотался бы, но душу бы отвел точно. Таинственные дамы в темных одеяниях плотоядно взирают на улицу из окон дома приходского священника! Епископ, которого пронзают ножом в тени араукарии чилийской. Всех мастей священники с обезумевшими глазами хлопают дверями и перепрыгивают через тумбочки и прочую мебель в поисках пропавших бумаг!

– Дело в том, Генри, что вам импонируют комедии абсурда. А в жизни, уверяю вас, ничего такого не бывает. Можно, конечно, настаивать, что…

Дззы-ы-ынь! – взвизгнул колокольчик над входной дверью,