Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

Калугиными. Нет чтобы отвести на аттракционы, в цирк, в зоопарк, в какой-нибудь развлекательный центр. Ничего даже близко подобного. Единственное, что сделала полезного за все эти четырнадцать дней, — пригласила ту психологичку. Видели бы вы, как девочка радовалась каждому приходу «тети Насти»! Единственный был человек, с кем Инночка могла поговорить по душам.

Лев Иванович понял, что домработница созрела до откровенного разговора о Марине. Когда кухарка рассуждала о причинах развода Казарновских, Швецова предпочла отмолчаться. Тогда Гуров не пожелал акцентировать на этом внимание, догадавшись, что позиции подружек расходятся. Сейчас же настало время вызвать Виолетту на откровенный разговор.

— Как я заметил, вы не согласны с мнением Снятковой о причинах развода Казарновских, верно? — издалека начал полковник.

— Верно заметили, — скупо ответила Швецова, не собираясь распространяться.

— Можно подробнее? Мне интересно, что вы думаете о хозяйке…

— О нанимательнице, — перебила домработница резким, грубым тоном, сверкнув глазами. Крепостническое словечко, благополучно прижившееся в нашу эпоху «свободы и демократии», женщину раздражало.

— Простите. — Полковник с любопытством изучал лицо, на котором столь редко появляются вспышки эмоций. — Вы считаете, Марина не права в своих обвинениях?

— Считаю.

Вновь молчание. Гуров терпеливо ждал. Швецова принялась аккуратно расставлять на подоконнике цветочные горшки, кем-то сдвинутые — наверное, криминалистами. Горшочек за горшочком выстраивался в ровный ряд. В комнате повисло молчание, затем она не вытерпела изучающий взгляд полковника и выдавила из себя:

— Тупая корова! Проспала девчушку и нашла виновного. Будь она настоящей женщиной, настоящей матерью, понимала бы, что нельзя переложить на мужика заботу о ребенке. Мужчины для этого не созданы. Каким бы хорошим ни был отец, он никогда не сумеет позаботиться о детях так, как мать. А эта… Спать, когда твоя дочка на берегу реки! Даже если бы дочь в ванной плескалась, за малышкой требовался бы глаз да глаз. Докторская степень нужна, чтобы уразуметь очевидные вещи? Бесполезные животные!

— О ком вы? — не сразу уловил ее мысль Гуров.

— Все эти бизнес-леди — бесполезные животные! Корчат из себя вечно занятых и вечно уставших. Находят оправдание тому, что переложили заботу о доме, о семье, о детях на кого-то другого. Пусть суетится и хлопочет кто-то еще — прислуга ли, муж ли, неважно, главное — самой не перетрудиться. У них же столько дел! Это так утомительно — целый час накладывать макияж перед званым ужином.

— Спасибо за честность, — похвалил Лев Иванович, поощряя Швецову к большей откровенности. — Ваша подруга, похоже, предпочитает лакированную версию событий.

— Она не лгала вам, Танька и впрямь сочувствует Маринке, целиком и полностью встала на ее сторону.

Пожалуй, так оно и было. Сняткова в разговоре о Казарновской всякий раз называла нанимательницу по имени-отчеству — Мариной Игоревной, в то время как Швецова звала просто Мариной, а то и Маринкой.

— Считаете, подруга поступает глупо?

— Это не глупость, просто между нами огромная разница, — криво усмехнулась Виолетта. Увидев, что собеседник ее не понимает, женщина пояснила: — Она кухарка, а я поломойка.

Гуров все еще не понимал. Домработница неуклюжим, нервным движением попала пальцами в горшечную почву, отчего прошла в ванную, открыла кран и подставила руки под струю воды. Полковник неотступно следовал по пятам.

— Представьте себе, у слуг тоже разный статус. Повара стоят выше на социальной лестнице. Это мастера, почти художники, они же создают изысканные яства, ублажают вкус… «хозяев», — ехидно сощурившись, Швецова выделила интонацией ненавистное слово. — И наниматели очень благодарны своим поварам. Таньку ежедневно расхваливали, рассыпались перед ней в благодарностях. Обласкана она, вот и считает свою «хозяйку» чуть ли не святой. По щам-то Танька получать стала только с появлением в доме Калугиных, до того ведать не ведала, что такое нагоняй.

Она закончила мыть руки и глазами попросила Гурова протянуть полотенце. Лев Иванович, так же не проронив ни слова, выполнил просьбу.

— А я — поломойка, с нами другой разговор, — продолжила объяснения Швецова, с остервенением вытирая ладони. — Вечно тыкают носом в дерьмо. Сколько ни старайся, хоть наизнанку вывернись, не похвалят, зато найдут к чему придраться. Она, кроме кухни, ничего не знает, а на мне уборка, стирка, глажка… И ноль благодарности. Ей подарки дарят, разрешают продукты домой уносить, а мне один раз за многие годы соизволила с барского плеча какое-то ношеное барахло кинуть: «Перешьешь под себя!» Я эту тряпку Маринке вернула, сказала, что вполне удовлетворена своим гардеробом. Мне не дешманские подачки нужны, а человеческое отношение.

— Почему же вы остаетесь у своих… нанимателей, если здесь так плохо?

— Здесь? Только здесь, хотите сказать?! Чтоб вы знали, к поломойкам везде отношение одинаково скотское! — Резким движением она поправила на себе фартук, сглотнула слюну и немного спокойнее добавила: — К тому же я попрошу вас не обобщать.

— О чем вы?

— Вы так сказали: «нанимателей». Будто оба супруга вели себя по-свински. Даниил Иванович, чтоб вы знали, был хорошим нанимателем, о нем ничего плохого сказать не хочу. Порядочный, культурный человек. Он один замечал мой труд, благодарил меня, ни разу не отчитывал, выплачивал премию на праздники. А кроме того, вы только представьте, он старался не перегружать меня, старался сам себя обслуживать. Никогда не вел себя как зажравшийся барин. Отцом был хорошим, заботливым, всегда находил для Инночки минутку. И как мужчина…

— Что как мужчина? — заинтересовался Гуров.

— Ни разу не посмотрел на другую женщину, вот что. Прислуга такие вещи замечает, уж поверьте. Жена была для него всем. Чего не скажешь о Маринке.

— В самом деле?

— Перед вами человек, который ее трусы стирает. Я знаю, сколько раз она эротическое белье надевала на работу, пока еще была замужем.

Сказанное отчасти объясняло, почему в конфликте между супругами домработница заняла сторону Даниила. Искренне сочувствуя страшному, необъятному горю Марины, Гуров одновременно корил себя за избыточную эмпатию. Поведанные домработницей подробности выявили темную сторону в характере Казарновской. Своенравная, избалованная, возможно, неверная, с неразвитым материнским инстинктом. Что, если она в самом деле была такой, как ее обрисовала Швецова? Попав под негативное влияние четы Калугиных, Марина вполне могла деградировать дальше. Неожиданно на пороге объявляется незнакомая взрослая девушка, полоумная в придачу, и вешается на шею со словами: «Здравствуй, мама!» Была ли Марина психологически готова принять возвращение дочери, странной и ненужной, нарушившей ее покой?

Иными словами, не Марина ли убила своего ребенка?

— Вы очень наблюдательны, Виолетта Витальевна. И у вас цепкий ум. Знаете, вам точно стоит поискать другую работу, отвечающую вашим способностям.

Женщина опять криво усмехнулась в ответ, воздержавшись от комментариев.

* * *

Детская комната навевала уныние. Она давно перестала быть детской, поскольку после исчезновения дочери Марина