"Современный зарубежный детектив-25". Компиляция. Книги 1-18 - Арнальдур Индридасон

бывало, это одновременно тревожило и поражало. При взгляде на него я думала: «Когда он успел так вырасти?» Я чувствовала облегчение оттого, что он может хорошо расти и один, без меня, и с удовольствием поддерживала его в этом, но вместе с тем, если честно, мне было самую малость обидно. С другой стороны, он тогда хвастался тем, что поймал несколько мокриц в свой пенал в виде робота. «Ему еще далеко до взросления», – с облегчением подумала я.

11

В нашем доме не было установленных границ; это касалось и домашних дел. Если папа мыл посуду, мама сортировала мусор и пищевые отходы, но могло быть и наоборот.

В тот день гремел гром и лило как из ведра, а я мыла посуду. Мама с папой тем временем взяли по пакету рассортированного мусора и собрались выходить на улицу. Я спросила у них, обязательно ли идти в такой дождь, но родители отмахнулись: летом, мол, плодовые мушки множатся с невероятной скоростью – и рука об руку вышли из дома.

Долгое время они не возвращались.

Я тогда была совсем не готова…

…к тому, что они так никогда и не вернутся.

Первые в моей жизни похороны были похоронами моих родителей. В первый день я не могла вообще ничего. Только смотрела пустыми глазами на их фотографии. Краем глаза что-то видела, краем уха что-то слышала, но до моего сознания все это не доходило. Люди приходили и уходили, но я никого не замечала. Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном.

На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня. Видимо, мама с папой часто хвалили меня перед другими.

Я и представить не могла, что придут и многие мои одноклассники. Но едва увидев их в реальности, я тут же снова разрыдалась. Они не знали, как быть. От слез я не могла выдать ничего хоть сколько-нибудь членораздельного, но они вместе с классной руководительницей по очереди выразили мне соболезнования, хотя в обыденной жизни мы с ними не были так уж близки.

На третий день я выплакала все слезы, что скопились внутри. Во время кремации мамы и папы мне казалось, будто вместе с ними сжигают и мое сердце. Внутри у меня все разрывалось от чувства вины: тела и так уже были обуглены дочерна, а их заставили страдать еще и от жара. Когда-то я любила воду и землю, но теперь молнии для меня стали воплощением ненависти, а огонь – воплощением горя. Доктор долго сомневался, но все же осторожно заверил меня, что мама с папой не почувствовали боли, и это пусть и немного, но все же утешило меня.

От погребальных урн исходило тепло. Я обняла их: такая же температура была у родителей, и я просто не смогла сдержаться. Долгое время я сидела на полу и молилась, чтобы хотя бы их тепло сохранилось навечно.

Ко мне подошли несколько взрослых и стали говорить со мной. Одна из них представилась мне женой троюродного дяди, сказала, что хочет быть моим опекуном, и пообещала разобраться с денежными вопросами. Потом пришел некто, назвавшийся моим двоюродным дядей, стал на повышенных тонах доказывать, что подобные дела нужно поручать самым близким родственникам; в разговор вмешивалось все больше людей, и он резко перерос в конфликт. Я тихонечко вырвалась из этой суматохи, и всем было плевать: никто даже не заметил, что я ушла. Они были слишком поглощены своей перепалкой.

По возвращении домой я еще долго сидела наедине с урнами в объятиях. Тепло по-прежнему сохранялось, и я думала, что если буду прижимать их прах к себе, то боль в груди немного поутихнет. Я сидела в таком положении очень долго, но, испугавшись внезапной мысли о том, что могу не выдержать, уснуть и опрокинуть их урны, решила, что лучше вместо них возьму мамину и папину подушки. Я сжала их в своих объятиях, зарывшись в них носом, и почувствовала себя немного лучше.

Многие люди становятся жертвами по воле случая, а не по чьей-либо вине. Если бы существовал тот, на кого можно направить всю свою обиду, облегчило бы это мою скорбь? Если бы посуду мыла не я, разве маме с папой пришлось бы выходить на улицу? Если бы было кого винить, сменилась бы моя скорбь гневом? Это не внесло бы кардинальных изменений, и все же от осознания, что в их смерти никто не виноват, мне было гораздо больнее.

Классная руководительница с самого первого дня была рядом и поддерживала меня, пока я не знала, куда себя деть. Она спокойно разобралась с моими обязанностями, тем самым дав мне возможность скорбеть столько, сколько нужно. Когда похоронный процесс завершился и я крепко обняла ее, она с обыденным выражением лица молча похлопала меня по спине.

Лиам тоже постоянно был рядом. Он наотрез отказывался идти домой, вцепился в мою ногу и никак не хотел отпускать. Этот маленький мальчик не отходил от меня ни на шаг, и только когда он уснул, наплакавшись вместе со мной, дядя Арон наконец смог водрузить его на спину и уйти домой. Позже я узнала, что, проснувшись, Лиам был жутко зол оттого, что ему пришлось оставить меня одну.

На душе стало легче при мысли об этих людях, которым я была благодарна. Казалось, у меня наконец получится немного поспать. Впервые за долгое время.

12

И вот я стала сиротой. Я осознала это, только когда после похорон оказалась одна среди тишины нашего дома. Слезы потекли сами собой.

Наверное, именно с тех пор у меня появилась эта привычка трясти головой. Поначалу я так делала, когда вспоминала о маме с папой. Иначе слезы тут же подступали к глазам и катились по щекам, как бы я ни сдерживалась. А стоило пролиться одной слезинке, и остановить их было невозможно.

Демонстрировать свои слезы мне не хотелось. Особенно учитывая, что я целый день проводила в школе. Поэтому каждый раз я мотала головой. Так и родилась новая привычка.

К счастью, благодаря наследству родителей мне было где спать. Проблема же заключалась в бытовых расходах. Тогда я впервые осознала, сколько у людей уходит денег даже на то, чтобы