Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

и протягивает джин с тоником. Я расписываюсь на счете его пожеванной шариковой ручкой. Он положил слишком много льда, но я ничего не говорю по этому поводу. Сидя за столиком у окна, я приканчиваю коктейль, прежде чем лед успевает растаять. Потом жестом требую повторить.

— Снова в счет номера? — спрашивает он.

— Точно.

Он приносит второй коктейль. На этот раз я получаю в придачу плошку с заветренным сыром и луковыми чипсами. Не думаю, что здесь так принято. Похоже, это намек.

Когда я заказываю третий джин, он уговаривает меня пообедать и советует пиццу, якобы домашнюю. Я отказываюсь. Я чувствую, что он беспокоится обо мне, как беспокоился бы о своей маме, если бы она стала напиваться в одиночестве в захудалом курортном отельчике октябрьским утром в среду. Он славный мальчик, я не хочу его смущать. Забираю бокал в свою комнату, пряча под курткой, пока жду лифта.

В комнате чисто, здесь придраться не к чему. Горничная уже заходила и заправила постель. Убрала полотенца. Повесила мокрый коврик на край ванны. Вынесла мусор. Оставила новый, нераспечатанный стаканчик для чистки зубов.

Я ставлю стакан с джином на тумбочку и залезаю с ногами на кровать. Позвоночник упирается в облицованное красным деревом изголовье, и я подкладываю подушку, чтобы устроиться поудобнее. Прошлой ночью я не спала, теперь чувствую легкое головокружение от разливающегося по крови алкоголя. Я рада, что повидалась с Наташей, хотя и выставила себя дурой в конце разговора. Грозилась покончить с жизнью. Как будто у меня кишка не тонка… Я высасываю последние капли джина, и он обжигает мне десны, как ополаскиватель для рта.

Она потрясающая женщина, Наташа. Такое спокойствие, такое великодушие. Почему она не ненавидит меня за то, что я сделала? Не понимаю. От ее прощения мне еще хуже, потому что я знаю, что окажись я в ее ситуации, никогда бы не простила. Я бы жаждала крови.

Я закрываю глаза и, пока джин плещется в моем пустом желудке, вспоминаю последний раз, когда мы виделись. Спустя полтора-два месяца после аварии. Я была у себя в квартире, готовилась к переезду. Гостиная была заставлена коробками и свертками в воздушно-пузырьковой упаковочной пленке, я сидела на полу в слезах: каждая книга, каждая статуэтка, каждая фотография в рамке, которую я брала, рассказывала мне историю. Я не знала, куда отправлюсь, знала только, что должна съехать к концу недели. Большинство коробок придется оставить в хранилище.

Дважды прозвенел домофон. Я кое-как поднялась и с бокалом совиньон-блана в руке побрела к двери. На экране домофона увидела Наташу; она, прищурившись, задрала голову, и камера смотрела ей прямо в ноздри, через которые она втягивала воздух, как крот. Моя кровь застыла. Что ей от меня нужно?

— Наташа?

— Привет, Джен. Можем поговорить?

— Да. Конечно…

Я впустила ее и, пока ждала, когда она поднимется, осушила бокал и поставила его у раковины на кухне. После больницы я пила почти непрестанно. Алкоголь притуплял мысли и в то же самое время наказывал. Мне казалось, именно это мне и нужно.

Я открыла дверь и встала на пороге, глядя, как она идет по коридору. Она похудела и была очень бледна. Под глазами залегли серые круги.

— Заходи, — сказала я.

Она прошла за мной в прихожую, потом в гостиную. Брови уползли под челку, когда она увидела царящий в комнате хаос.

— Ты переезжаешь, — сказала она.

— Ага. Не могу больше платить за аренду.

Она нахмурилась.

— Но я думала, это твоя квартира. Я думала, Ник купил ее тебе, когда вы развелись.

— Ничего подобного, — ответила я. — Просто снял. Его счет на нуле, банк перестал вносить арендную плату. Ты же помнишь, он бросил работу, поэтому никаких выплат по болезни, ничего. Я на мели.

— Я знаю, каково тебе, — сказала она. — Мне сказали в Бюро гражданских консультаций, что я могла бы стать его представителем — так делают, когда человек впал в кому и не оставил никакой доверенности. Но мне это по барабану. Его родители знают, что мы разошлись, они наверняка бы оспорили мое право. Пусть сами разбираются, мне плевать. Могут забирать деньги Ника и катиться с ними к чертям.

— Я так понимаю, теперь его делами занимается Хейли, — ответила я. — Хочешь чаю? — Она покачала головой. — Или, если хочешь, есть открытая бутылка совиньон-блана. Будет не слишком здорово, если я выпью все одна.

— Давай, — она переложила стопку книг и села на диван.

Порывшись в коробке, я достала оттуда бокал, распаковала его и сполоснула под краном, прежде чем щедро плеснуть вина. Зачем она пришла? Она не выглядела так, будто собиралась вонзить в меня нож, наоборот, казалась необычайно спокойной. Но внешность могла вводить в заблуждение.

Я взяла собственный бокал и наполнила его до краев.

— Ты не была в суде на разбирательстве по поводу смерти Эмили.

Она вздрогнула, делая глоток.

— Не смогла. Мама пошла вместо меня.

— Да, мне показалось, что я видела женщину, которая могла бы быть твоей мамой. С такими же голубыми глазами.

Наташа кивнула.

— Я рада, что не осталось ничего, что можно похоронить. Я бы не выдержала похорон, только не вместе с семьей Ника. Мы и так слишком долго за нее сражались.

— Ты не ходила на похороны?

Я и сама не ходила, но мне рассказывали, что это было очень пышное и душещипательное мероприятие.

Наташа скривилась в отвращении, совсем как Эмили, когда я заставляла ее съесть то, что ей не нравилось.

— Нет, мы с мамой устроили собственные поминки.

Я вспомнила те ужасные дни после аварии. По всему Интернету были выложены видео взрывающихся и полыхающих машин, полицейских, собирающих в ведро пепел. Спасательные службы никогда еще не видели подобного. Доказать, что Эмили была в машине, смогли, только когда проверили записи дорожной камеры наблюдения на ближайшей заправке. Среди них нашлись размытые кадры, на которых мы трое стояли в очереди в «Макдоналдс», а через несколько минут выходили оттуда. Эмили держала Ники за руку, а я шла впереди, сжимая ее «Хэппи Мил». Меня удивило, что никто не обратил внимания на нервное выражение моего лица.

— Ты видела Ника? — спросила Наташа.

Я хохотнула.

— Я? Нет. Ни разу. Никогда больше не желаю его видеть. Хейли, конечно, в ярости. Говорит, что я бросила его в трудный час. Бросила всю семью после всего, что они для меня сделали… Я сказала ей, что мне тяжело, что я не могу сейчас его видеть, но, похоже, я просто эгоистичная сука. Мы больше не подруги, что меня устраивает. Не хочу