Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

была бессильна. А если что и могла, то только держаться до самого конца, не навредив мальчишке. Если честно, я не знала точно, что это значит. Что я не смогу ему навредить или что попросту не стану этого делать.

Теперь, раз уж я приняла решение не трогать его, у меня больше не было возможности сбежать, поэтому мне осталось только опустить глаза в пол и смиренно ждать полицию – это лучший способ отстоять свою невиновность.

Мне было не просто больно, мне было невыносимо больно, но я лишь усмехнулась. Голову будто заполнила неизвестная мне субстанция. Картинка перед глазами была слишком яркой и светлой, словно кто-то отретушировал ее. Слегка мутные, но яркие цвета солнца, воды, крови. А вдалеке – глаза Со Хёгу.

Тело человека – удивительное творение. На пороге смерти оно не спасает тебя, но зато позволяет насладиться этим мгновением по полной. Как будто именно сейчас я действительно видела галлюцинации. На душе становилось все легче и легче. Не знаю, почему я до сих пор еще не мертва.

В этом состоянии время летело быстро. Интересно, почему этот гаденыш, Со Хёгу, не торопится прикончить меня? Не то чтобы я жажду умирать. Просто решила не убивать его.

Мальчишка делал вид, что меня не существует, и, стоя ко мне спиной, наблюдал за тем, как солнце вдалеке медленно клонится к закату. Оно тем временем меняло свой цвет с желтого на красный. Интересно, о чем же думает, глядя на солнце, этот чокнутый восьмилетний ребенок, что вырос под крылом таких же чокнутых родителей?

Силуэт Хёгу расплывался. Солнечный свет, напротив, становился только ярче. И тут мальчик обернулся. На лице его не отражалось ни единой эмоции, как и в первую нашу встречу. Не знаю, что у него на уме, возможно, он специально дожидался этого момента.

Как и ожидалось, мальчишка поднял с пола один из разбросанных карандашей и кинулся на меня. Угол зрения будто бы расширился, и я уловила все: и с силой сжимающие карандаш пальцы, и решительный взгляд, и остервенело несущиеся вперед ноги.

Когда он в конце концов набросился на меня, я направила остатки сил на то, чтобы оттолкнуть его. Я была настолько не в себе, что даже не видела, куда толкаю его и как. А когда обернулась, мальчик уже лежал на полу, дыхание его было слабым.

Этот силуэт. Маленький и хрупкий, такой же, как у Лиама.

Прямо сейчас было не важно, как его зовут. Для меня он был всего лишь маленьким живым существом, лежащим ничком на полу и хватающим ртом воздух. И вот образ Лиама внезапно снова наложился на реальность, отчего рассудок, еще недавно готовый угаснуть насовсем, вернулся ко мне. Окрашенное в серый окружение просветлело, как бывает, когда резко меняется погода. Не знаю, откуда взялись силы, но я придвинулась к Хёгу и перевернула его.

Карандаш торчал из ребер маленького тельца. Острый грифель слишком легко проткнул слабую детскую плоть.

Я обняла Хёгу и забормотала себе под нос, качая головой: «Что же делать? Тебе больно, я знаю. Наверняка очень больно. Нет, не обращай внимания на эту боль. Прости. С тобой все будет хорошо». Затем начала плакать и молиться сама не знаю кому. «Прошу, если вы спасете это маленькое существо, обещаю, что я со всем справлюсь, поэтому, пожалуйста, если вы меня слышите, помогите мне». В надежде, что хоть кто-нибудь услышит меня, я не своим голосом закричала:

– Мы на крыше! Быстрее, прошу!

Вскоре дверь с грохотом отворилась и внутрь ввалились полицейские. Хватаясь за остатки разума, я прошептала:

– Спасите его.

И на этом мои воспоминания обрываются.

* * *

В неожиданно поглотившей все вокруг темноте брела, оглядываясь по сторонам, очень похожая на меня девочка. На ней была летняя школьная форма, но при каждом выдохе из ее рта шел пар, как бывает в холодное время года. На ее руках и ногах не было ни единой царапины. Девочка села за письменный стол и начала заполнять семейный дневник наблюдений, порученный в школе. В графе «семья» она записала имена мамы и папы и уже собиралась указать имя Лиама в графе «младшие братья и сестры», но вовремя опомнилась, выдавив неловкую улыбку.

В детстве, когда произошла авария, папа назвал меня не только Бастером, но и Адамантом[621]. Сказал, что если я буду и дальше сохранять твердость духа, то смогу справиться с чем угодно, где бы ни оказалась. Тогда я не знала значения слова «адамант» и никак не могла понять, почему речь идет о духе, а не о теле.

Девочка продолжала тихо сидеть за столом. С ручкой в руках она еще раз внимательно проверила дневник наблюдений, после чего все-таки вывела имя Лиама чернилами – только не на бумаге, а на столе.

Я долгое время плескалась в океане воспоминаний, изучая все вокруг. А затем тьма задребезжала и рассеялась.

* * *

Очнулась я в больнице. Все тело было в пластырях, из него торчал уретральный катетер. Женщина, что уснула, сидя на стуле рядом со мной, резко подскочила от моих шуршаний. Она доложила по рации о том, что я очнулась, и в палату в считаные секунды прибежало несколько человек. Каждый из них показал мне свое полицейское удостоверение, больше похожее на игрушечное, и заверил, что мне не о чем беспокоиться.

Синяки, ссадины, порезы – каких только ран у меня не было. Коллектив специалистов, включая докторов и полицейских, оказался в целом неплохо осведомлен о том, что произошло. То и дело приходили люди и задавали мне вопросы, но детали о тех беседах в моей памяти не сохранились. Помню только, что вопросы мне задавали с осторожностью.

Сотрудница полиции, которая сидела у моей койки до тех пор, пока я не очнулась, рассказала, что сопровождала меня все время от места преступления до больницы. По ее словам, когда они оказались на крыше того дома, уже по одному моему виду поняли, что я не в себе. Они хотели поднять и увести меня, но я сопротивлялась, плакала как ребенок, кричала, что хочу к маме с папой. Сотрудница полиции отчитала меня с улыбкой за мое детское поведение. А еще заметила, что я без конца повторяла одно и то же имя, и даже записала его: после проверки выяснилось, что этим именем, очевидно, было «Лиам».

Женщина на секунду замялась, после чего начала разговор, который связала с «вопросом личного характера».

– Слушай, тот малыш на крыше… он ведь показался тебе странным?

Я