Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

еда была лишь источником энергии, концепции наслаждения и досуга в ней он не видел. Мало того что он не поддавался контролю и абсолютно никого не слушал, у него даже базовые представления о жизни сильно отличались от таковых у других людей, поэтому времени понадобилось предостаточно, но я все равно не сдавалась и день за днем давала ему новые ориентиры. Каждый день по чуть-чуть, шаг за шагом проникала в его представления, будь то о спорте, учебе или вере.

И вот в один из дней, когда мы ели сахарную вату, Хёгу с безучастным видом заметил:

– Слышал, ощущение такое, будто облако ешь.

Мальчик добавил «или типа того» и пробурчал, что вата никак не может быть по вкусу как облако, потому что облака – субстанция без какого-либо вкуса. Следом он еще вставил пару слов о том, что люди описывают вкус до невозможности абсурдными и нереалистичными выражениями.

– Получается, людям нравятся столь детские вкусы.

Он по-философски задумчиво хмыкнул и откусил еще один кусочек. В тот момент его лицо выглядело очень довольным. В глазах читался интерес пусть и не к вкусу самой ваты, но к другим ее характеристикам.

– И не только вкусы. Если подумать, людям вообще все детское нравится.

На мои слова Хёгу нахмурился, совершенно не понимая, о чем я.

Параллельное изучение основ общества и общепринятой этики тоже давалось ему непросто. К примеру, при ответе на вопрос Хёгу, почему нельзя переходить дорогу на красный свет, подходящим аргументом оказалось то, что так он нарушит закон и ему придется платить штраф, а если будет нарушать это правило очень часто, то отправится в тюрьму, где будет жить взаперти. А еще лучше до него дошло, когда я сказала: «Если произойдет авария, то ты умрешь». По случайности Хёгу однажды попался постер фильма под названием «Переходите дорогу на красный». Он тогда спросил: «Разве ж можно в государстве, где трепетно относятся к законам, так фильм называть?» Ему было всего девять лет.

На вопросы о том, почему нельзя мучить людей, играть с ними в злые игры и контролировать, ответы вроде «Попробуй поставить себя на место этого человека», естественно, не работали. Слова «человеку будет плохо», наоборот, лишь провоцировали его. Потому что это всегда и было целью мальчишки. Легко было объяснить ему, что подобные действия поставят крест на его жизни в обществе и повлекут за собой наказание, поскольку являются нарушением определенных законов и предписаний. Что нельзя тыкать в людей острыми предметами, потому что иначе будешь наказан и окажешься заперт в тесном пространстве. Сложнее всего было учить его вести себя по-человечески.

С возвращением в начальную школу Хёгу начал проявлять признаки гениальности. Он, само собой, значительно превосходил сверстников в рисовании, а еще у него была феноменальная память. Однако он сильно отставал от других детей в областях, которые понять можно, только обратившись к чувствам. Мальчик на лету усваивал правила языка и различные математические формулы, но сколько ни читал он сказок, понять их не мог. Одноклассники дразнили его за то, что у него нет родителей или что он живет в приюте, и ладно если бы Хёгу в ответ просто забирал у них какой-нибудь ластик без разрешения – вместо этого он и глазом не моргнув вершил самую настоящую месть, например ломал все школьные принадлежности обидчика.

Мальчик не задевал и не толкал одноклассников, когда никто не видел. Подобное казалось Хёгу теперь лишь детской забавой, тем более что он уже успел выяснить, что повсюду развешаны камеры видеонаблюдения. Этот гаденыш ловко манипулировал детьми, встревал между ними, натравливал друг на друга или же, наоборот, помогал им сплотиться, подбивая нападать на старших. Последним же оставалось лишь беспомощно подвергаться этим нападкам. Чтобы предотвратить все это, нужно было убедить Хёгу в том, что иначе его могут выгнать из школы, а в других заведениях ужасно неудобные условия. Иными словами, мальчишку надо было не воспитывать, а прагматически убеждать.

Процесс шел медленно, но верно, по крайней мере, так казалось, пока не произошел один инцидент.

В приют попал новый мальчик: вместо приветствия он выплюнул трубочку от напитка в ближайшую клумбу – настолько он был невоспитан. Он был крупнее и полнее своих сверстников, поэтому было довольно трудно определить его возраст; к тому же из-за своей смуглой, похожей на змеиную чешую кожи от него прямо-таки веяло опасностью. Намеренно сморщивая свои глазки под тонкими бровями так, что они походили на семена клена, мальчик этот стремился продемонстрировать всем свое дурное поведение.

Когда новенький – в качестве предупреждения или чего-то в этом духе – плюнул Хёгу под ноги, забеспокоилась я вовсе не о своем подопечном, а о самом новеньком. Сказать по правде, я по одной только спине поняла, что Со Хёгу пришел в восторг. Он почти завилял несуществующим хвостиком, как пес, что нашел себе новую игрушку. Интуиция подсказывала, что, если оставить все как есть, тот салага может попросту распрощаться с жизнью.

Первые несколько дней обошлись без происшествий, но я все понимала. Едва Со Хёгу увидит новенького, он тут же претворит свой план в жизнь. Вот только разузнать сущность этого плана у меня не вышло. Когда я увидела, как новенький, запыхавшись, бежит к детской площадке, меня будто потянула невидимая сила, и я побежала за ним.

– Такой свинорылый мешок дерьма, как ты, сюда и забраться-то не сможет, да?

Как и ожидалось, на самой крыше детской горки стоял Со Хёгу, а новенький, купившийся на дешевую провокацию, крайне возбужденно карабкался наверх, намереваясь во что бы то ни стало добраться до него. Со Хёгу буквально зевал от скуки, демонстрируя, насколько легко и просто ему удалось все провернуть.

И тут я будто увидела будущее, в котором новенький летит вниз с высоты. В результате так и случилось. Толком не разглядела как: возможно, Со Хёгу пнул его или наступил ему на руки. Я же бросилась к новенькому, поймала его, и мы покатились кубарем. Приняв на себя тяжелый вес мальчика, я чувствовала, будто осталась теперь без рук и без ног. Убедившись, что он не пострадал, я подняла взгляд на Со Хёгу – лицо его выражало явное недовольство.

Новенький даже вздохнуть не мог, будто отключился с открытыми глазами. Я привела его в чувство: едва он задышал, тут же зарыдал во все горло. Сбежались воспитательницы. Тяжелую тушу новенького смогли поднять только вдвоем. Он вцепился ногами и руками в воспитательниц и, продолжая заливаться слезами, побрел в здание приюта.

С трудом опираясь на руки