Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

Сквозь хрипы он что-то бормотал.

– Подумай хорошенько… Так хочешь в тюрьму?..

Мальчишка продолжал толкать свои речи вопреки тому, что горло его находилось в тисках удушья. Но я уже решила прикончить его. Мне было абсолютно все равно, что со мной будет потом. Чем тверже становилось мое решение, тем более сильный всплеск энергии я ощущала. Хёгу скреб ногтями по кистям моих рук. Но я уже даже боли не чувствовала. Я держалась изо всех сил, но тут мальчишка впился зубами мне в руку. Его клыки были готовы проткнуть кожу и чуть ли не обглодать мои кости.

От этой атаки моя хватка ослабла, и мальчишка, воспользовавшись этим, забрыкался и высвободился. Мое тело разрывалось от боли, но я смогла направить оставшиеся силы к пяткам. Словно цепляясь за последнюю надежду, я кинулась на мальчишку.

В схватке с ним мои конечности болели настолько, что даже сознание поблекло. Я хотела было взять гаденыша за шею, но он, благодаря своей прыткости, смог без проблем увернуться. Более того, избегая моих ударов, он каждый раз противно посмеивался.

В столь израненном состоянии одолеть этого мальчишку было не так-то просто. Малыш малышом, но он так дрался, царапался, в общем, сопротивлялся всем телом, что успел заехать мне ногой по носу, а кулаком – в глаз. И не забывал бить по ранам. Но я все равно не отпускала краев его одежды. Футболка Хёгу порвалась, штаны наполовину спали. Мы переплелись друг с другом в борьбе так, что кровь моя буквально смешалась с его.

Я цеплялась за свою жизнь. Мальчишка то и дело посмеивался, наслаждаясь происходящим. И его насмешливое лицо бесило только больше. И все же что-то без конца вылезало на поверхность и заставляло сомневаться – не знаю, что именно, может, мое здравомыслие.

– Ну вот видишь. Не можешь же? Не сможешь же?!

Вот так я вновь и вновь упускала свой шанс, а Хёгу все больше насмехался надо мной. Только хочу ударить – останавливаюсь, только хочу наброситься – останавливаюсь. Пока мы, сцепившись, бились друг с другом, наша борьба переместилась к краю крыши.

Ноги ослабли, и на этот раз уже я повисла на парапете. Тут кулак мальчишки врезался мне в шею. Когда только успел выучиться таким приемам? Что до чувства боли, то оно пропало, но дышать и оставаться в ясном уме все равно было крайне трудно.

Меня потянуло вперед, и я толкнула Хёгу к парапету, не отнимая рук. Он оперся спиной на ограждение и наконец распрямился. Я стала медленно сдавливать его шею. Мальчишка схватился за капкан моих рук, сопротивляясь, и хрипло рассмеялся – даже венка вздулась на лбу. Глаза его налились кровью. Но сквозь плотно сжатые зубы по-прежнему слышался сдавленный смех.

Сил в пальцах постепенно становилось все меньше. Скорее всего, виной тому проткнувшие кисти грифели от карандашей. Внизу, за парапетом, к которому я прижимала Хёгу, виднелся сад, где рядышком лежали его мать и отец. Казалось, и для него там припасено местечко. Справиться с голосом тела, что безустанно сопротивлялось, было трудно, но я изо всех сил игнорировала его, сосредоточившись на том, что мальчишку еще можно сбросить.

– Отправляйся-ка и ты к своим маме с папой.

Только я собиралась столкнуть брыкающегося гаденыша вниз, как меня оттянула назад неведомая мне сила. Я рухнула на пол, отпустив при этом Хёгу. Тот повис на парапете. Внезапно нечто синее подлетело к нему и успело схватить едва не упавшего с крыши мальчишку – это был полицейский.

Я заревела, лежа на полу. Сверху меня накрыли полицейские. Я била кулаками по полу и верещала. Сзади раздавались крики Со Хёгу, сопровождаемые заливистым хохотом: «Она плачет!»

Это было последним, что я запомнила в тот день.

* * *

В результате мне дали два года за покушение на убийство, приняв во внимание самозащиту, психическую невменяемость и иные смягчающие обстоятельства. Благодаря общественному резонансу мое дело двигалось с молниеносной скоростью: меня изолировали от общества в полицейском участке, а затем сразу же отправили в тюрьму.

Заключенные начали издеваться надо мной с первой же секунды. Все потому, что я хотела убить ребенка. Больше всех возмущались матери. Они начали точить на меня зубы, едва услышав о моем заключении. Видимо, считали, что таким образом могут компенсировать свои собственные злодеяния.

Чтобы выжить среди этих людей, оказавшихся здесь за самые разные преступления, но желающих выглядеть белыми и пушистыми на моем фоне, мне приходилось каждый день сталкиваться с бранью и физической агрессией. Каждую секунду я дралась за свою жизнь, так что кулаки не находили отдыха.

И стычек становилось только больше. Меня окружали исключительно враги. Я ждала, что в любое мгновение на меня может кто-то накинуться, благодаря чему мои чувства день ото дня обострялись все сильнее. Характер стал заточенным, как шило, а враждебность в отношении мира стала прочной, как несущая стена. Мне казалось, что, даже выйди я отсюда, весь мир так и будет против меня.

В конце концов именно я постепенно начала превращаться в чудовище.

В тюрьме я думала каждый божий день. Наверное, если бы я успела быстрее расправиться с мальчишкой и убить его, получила бы двадцать или даже тридцать лет, но чувствовала бы меньше несправедливости и обиды.

Мысли эти крутились в голове не переставая, мозолью твердели на моем сердце.

* * *

Большинство тех денег из конверта, полученных ценой моей жизни, разлетелись за время в тюрьме на выплаты по просроченным коммунальным и налоговым платежам. В день, когда я вышла на волю, меня ждали владелец зала и пастор – ума не приложу, откуда они об этом узнали.

Оба по старой доброй традиции протянули мне тофу[624]. Я лишь уставилась на него. Пастор завернул тофу обратно в пакет и вложил мне в руки. Владелец же с напряженным лицом молча сверлил меня взглядом.

Так мы и стояли некоторое время. Я и слова из себя не выдавила.

Не смогла.

Потому что я лучше кого бы то ни было знала, что мне стоит делать дальше.

Прямо на их глазах я бросила тофу на землю. Белыми пятнами он разлетелся по черному асфальту. Я повернулась спиной к их окутанным разочарованием лицам.

* * *

Той ночью я впервые за долгое время оказалась дома, но уснуть все равно не смогла. В голове без конца вспыхивали взгляды владельца и пастора. В одних этих взглядах было столько смысла. Я примерно понимала, что они чувствуют