Трояк по поведению - Наташа Гавика

другом. Я всё думаю про Олину тайну. Про то, плохо она поступила или не очень. Иногда так сложно сразу разобраться. Вроде делаешь, как выходит, как тебе говорят или за другими, как все, а получается… Одна пакость получается, за которую потом стыдно. А мучишься, делаешь не по правилам, даже себе во вред – ну потому что не можешь иначе, и всё, – а потом оказывается, что это и было правильно. Только всё это понимаешь не сразу. Напишу историю, которая как раз про это.

История про пуговицу

Если уж будет обо мне книга, то справедливо про эту пуговицу написать, чтобы было понятно, что неприятности от меня не только у взрослых бывают. Я вся одна сплошная ходячая неприятность.

Это было в мае, не в этом году, в прошлом. На улице стало тепло, и мне учиться совсем расхотелось, не знаю почему. Хотелось только бегать и делать что-нибудь такое, чего зимой не поделаешь, что-нибудь весеннее, как-то будто ты с ума сошёл, но ненадолго.

Мы с Катей Сёмкиной на большой перемене на улицу выскочили, вокруг школы стали носиться, а потом нам захотелось семиклассников подоставать, которые на перилах школьного крыльца сидели. Я даже не помню почему, просто захотелось. Эти парни считались двоечниками, и никто из школьных взрослых их не любил. Но нам было всё равно – мы же не взрослые.

В общем, они сидели, щурились-жмурились на солнце, как лохматые поселковые коты. А мы мешали им балдеть: задевали их будто случайно, отбегали и снова за куртки дёргали, смеялись, когда они ругались.

– Эй, малявки! – сказал один. – Чего пристали? Ща как поймаю и как дам!

– Да отстань от них, им играть хочется, – это ему Дуб ответил.

Дуба у нас в школе все знают. Он высоченный, как дуб, крепкий, даже какой-то корявый, а ещё рыжий, в общем, настоящий осенний дуб. По-настоящему его зовут Ваня Дубовин, но все привыкли, что Дуб. Мы почувствовали: он на нашей стороне, и осмелели. Стали подбегать именно к нему и щипаться. А он вскакивал, будто и правда наподдать собирался, бежал в нашу сторону, но недолго, в общем, не поддавал, а обратно на перила пристраивался – жмуриться.

Так мы расхрабрились, что совсем убегать перестали, отпрыгивали недалеко и снова к нему приставали. Но он не злился. Делал вид, что схватит, а сам тут же отпускал. Я подпрыгнула совсем близко, дёрнула за рукав. А Дуб – раз! – и поймал меня за куртку. Я резко вниз нырнула, вывернулась, хотела улизнуть и уже улизнула, только пуговица от моей куртки тоже улизнула – отлетела. Вместе с куском материи. Куртку мне родители купили на прошлой неделе. Посмотрела я на неё и поняла, что, как обычно, испортила хорошую вещь и ни о ком, кроме себя, не подумала. Решила скрывать. Тем более что мама была на больничном, и домой я одна ходила. Но когда пришла, мама, оказывается, чувствовала себя лучше – достаточно лучше, чтобы дырку увидеть. И началось…

Ну, я и струсила. Честно говоря, я боюсь, когда родители на меня кричат, как-то быстро всё становится хуже и хуже, будто снежный ком превращается в лавину и на меня – ещё немного и раздавит.

– Зачем ты на меня кричишь? – выпалила я. – Это не я виновата! Мне взрослый парень порвал.

– Какой парень? – спросила мама.

– Какой, какой – взрослый, здоровый такой, рыжий. Я из школы вышла, а он там сидел.

– Почему он тебе куртку порвал?

– Не знаю. Порвал и порвал. Схватил меня за куртку, я даже не сразу дыру заметила, я домой побежала.

Я думала, что на этом всё и закончится. Но ошиблась.

Вечером с работы пришёл папа, и мама ему заявила:

– Нашей дочке какой-то взрослый и здоровенный парень у школы куртку порвал.

– Как это «порвал»?

– А вот так это – напал на неё у школы и порвал. Надо с этим срочно разобраться. Сидит шпана у школы и детей обижает.

И мы с папой на следующий день пошли в школу к завучу. Разбираться со шпаной.

– Не волнуйтесь! Мы это безобразие живо урегулируем, – сказал завуч. – И я даже знаю, кто это мог быть. Я видел, кто у нас вчера на крыльце сидел загорал, вместо того чтобы двойки исправлять. Это Дубовин сделал, правильно? Высокий такой, плечистый, лохматый?

– Не знаю, – соврала я, – он мне не говорил своего имени, я вообще его в первый раз видела.

– Но он высокий был? Лохматый? Рыжий?

– Не помню, – отвечаю, а сама думаю: «И что теперь делать?» И ни одной идеи в голове. Как назло!

– Как это не помнишь? Ты сама вчера говорила, что «здоровый» и «рыжий», – сказал папа.

– Вот! А я что говорил! – сказал завуч. – Ничего, ничего, этого красавца мы живо найдём, живо с ним разберёмся. Он у нас ещё позагорает. Ты у нас девочка умная, мы тебя в обиду не дадим. Помню, стихи на конкурсе чтецов читала. Так что приходи-ка завтра утром в большую рекреацию на третий этаж. Будет торжественная линейка. Все старшие классы явятся. Мы на линейке обычно грамоты вручаем, но в этот раз ещё кое-что вручим. Кое-кому. Придёшь?

– Придёт, – сказал за меня папа. А я ничего не сказала – идеи в моей голове так и не появились.

Я всю ночь не спала, думала, что делать. А утром пошла в шко…

Глава 18. Игнат

Видимо, я резко дёрнул, и бумага порвалась. У меня в руках остался тонкий, полупрозрачный, ни на что не годный неровный кусок страницы, с которого совершенно ничего не читалось и не находилось, особенно ключи. Поспешил.

А всё потому, что думал не о том, как бы сделать аккуратнее, а о Соне, а точнее, о её задании, а ещё точнее, о том, что мне по-настоящему нравится, а что нет. Думал, что встречу Соню в следующий раз скажу что-нибудь очень умное, например, что не люблю, когда врут, или ещё лучше – скажу, что тру́сов не люблю, хотя это глупо, тогда уж нытиков и этих, которые выпендриваются тупыми шутками. А потом – хрясь! – и кусок страницы в руке. Мне кажется, я даже на Соню за это разозлился, хотя она тут при чём?

На дачу к Кириллу нас приехало пятнадцать, а в классе тридцать учится – половина. Сони, понятно, не было. Телескоп я всё равно взял, таскался с ним в троллейбусе, как дурак. И всё зря. В моём