Дочь музыканта - Эмми фон Роден

перед жестокой, грубой хозяйкой дома заставлял девочку продолжать свое занятие, впрочем, безо всякого результата. На тонких нежных пальчиках появились свежие ссадины, силы постепенно оставляли Миньону.

В конце концов орудие уборки намертво застряло между старыми чемоданами и коробкой, и Миньона, как ни старалась, не могла вытащить его оттуда. Она бросила метлу, села на старую трехногую скамеечку в углу и заплакала горько-горько, как умеют плакать только дети. Она заливалась слезами, икала и всхлипывала, размазывала слезы по щекам и снова заходилась плачем.

Через некоторое время девочке стало чуть легче на сердце, она судорожно вздохнула и, уткнувшись головой в стенку, уснула прямо в углу на скамейке, как маленький беззащитный птенец.

В таком положении через несколько часов ее нашла Кристель. Она никак не могла раньше отлучиться из кухни, чтобы проведать девочку. Работница оказалась единственным человеком в доме, который о ней помнил, кроме Августа, конечно. Но мальчик весь день оставался под бдительным наблюдением матери и не мог вырваться, чтобы навестить девочку. Герр Бутц уехал еще днем и до сих пор не вернулся, а фрау Бутц не было до Миньоны никакого дела.

Кристель заглянула в чулан только к вечеру и в ранних осенних сумерках едва разглядела спящую девочку. Служанка тихонько подошла поближе и прикоснулась к малышке. Миньона сразу открыла глаза и тревожно посмотрела на женщину.

— Пойдем, пора ужинать, Миньона, — сказала Кристель.

Работница знала, что фрау Бутц требует называть девочку Миной. На этот счет у Кристель было свое мнение: «Как будто отнимаешь у сироты ее собственное имя, а это уж никуда не годится. У нее, бедняжки, и так ничего не осталось».

— Пойдем, — повторила она, — ты замерзла и, наверное, проголодалась.

Миньона встала и покорно пошла за работницей на кухню. Там Кристель усадила ее в уголке на стул у теплой печи и молча сунула ей в руки кружку с кофе и кусок хлеба. Девочка с благодарностью приняла еду. У жаркой печки она все никак не могла согреться, потому что замерзла, пока спала в чулане, и мелко дрожала.

От заботы Кристель Миньона впервые за этот день почувствовала себя немного лучше. С самого утра у нее не было во рту ни крошки, и теперь она с наслаждением откусывала хлеб и запивала его горячим кофе. Кристель с удовольствием смотрела, как девочка утоляет голод.

А потом наступило время подавать ужин хозяевам. Герр Бутц потребовал привести Миньону к столу, и снова девочка боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание. За столом в кругу семьи Бутц она не могла проглотить ни кусочка, хотя Август ободрял свою маленькую соседку, как умел. Он смотрел на нее с сочувствием, веселил ее, но девочка все равно не смела поднять глаза, каждую секунду ожидая от Бруно какой-нибудь новой злой шутки.

После того как Кристель убрала со стола, фрау Бутц сказала девочке:

— Отправляйся в свой чулан. Тебе вставать в шесть утра. Будешь помогать Кристель. Я не потерплю в доме белоручек. Ступай. И обойдешься без лампы, как-нибудь справишься.

— У мамзель Побирушки мыши на десерт! — воскликнул Бруно, убедившись, что отец вышел из комнаты. — Пауки в шоколадном соусе. Или мамзель предпочитает их есть живыми? Ох и веселенькая ночь тебя ждет! — И он грубо захохотал.

От слов Бруно у Августа зашевелились волосы на голове, а по спине от ужаса побежали мурашки.

— Мамочка, пожалуйста, можно я дам ей лампу? — бросился он к матери. — Только сегодня, мама! На лестнице совсем темно, она не найдет дороги в темноте!

— Я сказала, никакой лампы! — отрезала мать. — Сама доберется. Нечего ее баловать.

Миньона, не дожидаясь, что еще скажет фрау Бутц, тихонько поднялась со стула и пошла к двери. Она вышла из ярко освещенной столовой, прошла через гостиную и вышла в коридор. Несколько минут она привыкала к кромешной тьме, потом ощупью нашла лестницу и с трепетом взялась за перила. В голове у нее еще звучал смех Бруно и его слова о пауках и мышах.

Когда она ступила на первую ступеньку, вдруг почувствовала, как чья-то сухая мозолистая ладонь коснулась ее. Это Кристель ждала Миньону у лестницы. Ни слова не говоря, женщина крепко взяла девочку за руку и повела ее наверх.

К удивлению Миньоны, они не пошли в чулан. Кристель остановилась возле соседней двери в темном коридоре, тихо открыла ее и ввела Миньону в комнату.

Здесь она зажгла лампу, и девочка в изумлении огляделась. Вместо заброшенного чулана она оказалась в маленькой чистой и уютной спальне. Здесь не было и следа роскоши, но каждая вещь знала свое место. Миньона увидела аккуратно застеленную деревянную кровать, комод, несколько фотографий в красивых рамках на стене, стол, два стула и еще маленький топчан, застеленный лоскутным одеялом.

Вы спросите, какой же фее принадлежала эта милая комнатка? Там жила вовсе не фея, а просто бедная служанка Кристель.

Днем, пока Миньона горько плакала в грязной каморке, на кухню вновь пришла фрау Штайнбах. Как и обещала старая прачка, она обратилась за помощью к своим заказчикам и рассказала им о бедственном положении сироты. Сердобольные люди собрали кое-какие вещи для Миньоны. Зайти к хозяевам фрау Штайнбах не решилась, поэтому принесла вещи на кухню и отдала их Кристель.

— Я тут принесла кое-какую одежду, теплое пальто, шерстяные чулки, пару передников, капор, — сказала она. — Как девочка?

Работница яростно шинковала капусту большим ножом. На вопрос прачки она неодобрительно пожала плечами:

— Отправили в чулан… Велели, чтобы прибиралась там.

Тут Кристель бросила нож на стол и возмущенно сказала:

— Не дело ребенку спать в старом чулане. Она, бедняжка, и без того до смерти напугана. А что будет, когда ночью по ней поползут мыши? Я заберу ее к себе.

— А если хозяйка узнает? — спросила фрау Штайнбах.

— Не узнает. Она редко поднимается наверх. Да хоть бы и узнала! Как мне потом смотреть в глаза честным людям, если я брошу беспомощную сироту? Как я буду отвечать за это перед Богом и своей совестью?

У самой Кристель полгода назад умерла мать — единственный родной человек на свете, поэтому горе Миньоны было ей близко и понятно. Служанка