Дочь музыканта - Эмми фон Роден

Она выдвинула один из ящиков, достала оттуда оберточную бумагу, тщательно завернула в нее волосы вместе с ленточкой и написала на уголке карандашом: «Волосы Миньоны. Отрезаны женой пекаря герра Бутца во Франкфурте, на Рыночной площади, 18 декабря 18…»

Потом работница крепко перевязала бумагу бечевкой и сказала, сунув ее в широкий карман передника:

— Вот так, спрячу хорошенько, чтобы никто не нашел.

— Голова у меня стала такой легкой, Кристель, как будто она пустая, — заметила Миньона.

— Бедный ребенок! — работница сочувственно погладила ее по стриженой головке, приподняла подбородок и легонько поцеловала в лоб. — Ладно, Миньона, не горюй! Отрастут твои кудри и будут еще красивее, чем прежде. Я куплю тебе сеточку для волос, чтобы они не топорщились после сна. А вечером приготовлю шоколадный торт, и тебе достанется самый большой кусок!

Кристель болтала как никогда в надежде утешить и ободрить ребенка. Ее доброе сердце разрывалось от двух противоположных чувств — ярости и нежности.

Глава VII

Рождество

Фрау Бутц и ее сыновья еще крепко спали в теплых постелях, когда Миньона выходила из пекарни с полной корзиной свежего хлеба, который следовало доставить по адресам. Стылая тьма встречала ее на улице. Девочка привычно ежилась. Ей предстояло в одиночку идти по темным улицам, подниматься по лестницам, стучать в двери и при этом успеть вовремя в школу.

Кристель, насколько возможно, облегчала для девочки ее трудную задачу. Служанка просыпалась раньше Миньоны. Она спускалась на кухню, разжигала печь, нагревала чайник, наскоро готовила завтрак, а потом будила девочку.

Пальто, принесенное фрау Штайнбах, было слишком холодным для долгих походов по улице. Поэтому Кристель, покопавшись в своих вещах, достала оттуда теплую шаль и шерстяные вязаные варежки. Плотно, до самых глаз укутывая девочку, работница говорила ей:

— Утренний воздух особенно сырой и холодный, смотри не простудись.

И все же как ни старалась Кристель, встречный ветер проникал сквозь шаль, лютый мороз забирался под тонкое пальто и пробирал девочку до костей. Дрожа и задыхаясь, она шла по улице с тяжелой корзиной. Ботинки у Миньоны сохранились еще с тех времен, когда она жила с отцом, и были малы. В тесной обуви ноги всегда мерзнут сильнее. Поэтому когда девочка заканчивала свой обход, она уже не чувствовала заледеневших ступней, не ощущала боли от натертых мозолей. Ноги у нее не успевали заживать.

У Кристель сердце разрывалось, глядя, как трудно приходится Миньоне. Так продолжалось некоторое время, но потом служанка не выдержала.

— Фрау Бутц, — сказала она хозяйке дома, — у Миньоны нет подходящей одежды и обуви, чтобы разносить хлеб по адресам. И она слишком мала. Освободите ее от этой обязанности хотя бы на зиму!

— Какая чепуха! — ответила ей хозяйка. — Зачем раздувать из мухи слона? Пусть отрабатывает свое содержание. Привыкнет к холоду, не сахарная. Довольно и того, что мы ее кормим из милости.

Кристель с негодованием выслушала бездушные слова, хотя ей следовало заранее знать, что взывать к каменному сердцу пекарши — напрасный труд.

— Фрау Бутц, — выпалила она. — А если бы вашим детям пришлось в такую стужу ходить с тяжелой корзиной по улице?..

Она не успела высказать своей мысли. Пекарша ее перебила:

— Довольно, Кристель. Я не хочу слушать, как ты дерзко сравниваешь хозяйских детей с этой нищей побирушкой. Говорить тут не о чем. Каждому свое, понимаешь? Моим детям, слава богу, никогда не придется просить милостыни и жить у чужих людей. Они выросли в приличной семье, родители у них богатые, благородные господа.

Она гордо выпрямилась, вскинула голову, словно королева, и удалилась из кухни.

Кристель посмотрела ей вслед, качая головой. В тот же день она достала свои небольшие сбережения и купила для Миньоны войлочные ботинки.

— По крайней мере, они теплые и не будут натирать ей ноги.

Между тем приближалось Рождество. Август на листочке бумаги написал длинный список желаний и предложил Миньоне сделать то же самое, но она отказалась.

— Нет, Август, у меня нет отца с матерью, так что мои желания некому исполнять. Твоя мама только разозлится, увидев мой список.

— Тогда я сам подарю тебе кое-что, Миньона. У меня есть карманные деньги.

Младший сын пекаря никогда не называл девочку Миной, несмотря на строгое требование матери. Он считал, что это короткое грубое имя девочке не подходит.

Наконец наступил рождественский Сочельник 6. Вечером в гостиной засияла зажженными свечами нарядная елочка. Миньона застенчиво стояла у двери и любовалась восковым ангелом, который висел высоко на пушистой пахучей ветке. В гостиной царила радостная суета, дети раскрывали коробки с подарками. Миньоне тоже достался подарок от фрау Бутц. Пара грубых крестьянских ботинок (таких изношенных, что, вероятно, фрау Бутц пришлось обойти всех старьевщиков во Франкфурте, чтобы найти такие), четыре простых карандаша, две тетради, коричневый сахарный леденец и несколько яблок. Вот и все.

Каким жалким ее рождественский дар выглядел по сравнению с роскошными подарками, приготовленными для других членов семьи. Глядя на убогие ботинки, пекарь спросил:

— Это и все, что ты приготовила для девочки, жена?

— С чего бы это мне готовить для нее дорогие подарки? — презрительно сказала она, бросив взгляд на девочку. — Уж не думаешь ли ты во всем уравнять ее с нашими детьми?

Пекарь что-то невнятно пробормотал, не решившись спорить с женой. Ему не хотелось затевать ссору в канун светлого праздника.

Август поманил Миньону к себе.

— Миньона, — сказал он с сердечной улыбкой, — вот тебе маленький подарок от меня на Рождество. Я купил его на свои деньги. Посмотри, мне кажется, тебе должно понравиться.

Бруно и Курт с любопытством смотрели, что же Август подарит мамзель Побирушке. Не будь в комнате отца, они бы вырвали подарок из рук девочки. Она бережно взяла маленький пакет в руки, не решаясь его открыть. Августу пришлось сделать это самому. Он с удовольствием развернул бумагу и достал из нее ярко-красную шелковую ленту.

— Вот, смотри!

Он развернул ленту на руках, потом бережно продел сквозь короткие волосы Миньоны и завязал бантом. Красная ленточка придала