Семён Семёныч и Гулька - Генрих Соломонович Книжник

А под конец дядя Боря рассказал, как однажды за разговоры на уроке его отсадили от папы к одной девчонке, а она ему подложила на сиденье мандаринку, и он плюхнулся на это место и заорал от неожиданности. И его выгнали из класса. А папа встал и заявил, что Борька не виноват, а виновата эта девчонка, и её надо посадить на раздавленную мандаринку, а потом выгнать из класса. А Борю вернуть. Учитель велел папе сесть, но папа сказал, что не сядет, пока девчонку не выгонят из класса. Выгнали и папу. На такую несправедливость они с дядей Борей очень обиделись, нашли где-то обрезки жести, согнули их в рога, нацепили на головы, одновременно всунулись в класс, крикнули «Бэ-э-э!» и убежали. На беду, ещё и фамилия учителя оказалась Баранов, а они этого ещё не знали – он был новый. Хорошо, что учителя сами смеялись, когда разбирали эту историю на педсовете. Вызвали родителей и поставили обоим трояк по поведению в четверти. А могли бы из школы выгнать.

Все смеялись, а дядя Боря больше всех, хлопал себя по бокам и кричал:

– Всё точно так и было! Ни слова не придумал. Андрей, подтверди!

Папа смеялся и кивал. Семён Семёныч смеялся вместе со всеми, но в душе был недоволен. И Гулька стала приставать: почему папа надел рога, где он их взял, где они сейчас? Семён Семёныч объяснял, как мог, и видел по её лицу, что и она недовольна папой. Нельзя папе быть таким легкомысленным. Он должен быть серьёзным, как Сёма.

Потом Гульку уложили спать, а тётя Инна с Дашкой пошли к озеру мыть посуду. Семён Семёныч пошёл им помогать: ведь они взяли и их с папой и Гулькой посуду. Когда он встал рядом с ними, тётя Инна с любопытством на него посмотрела, но ничего не сказала. Она вообще была молчаливая.

Семён Семёныч сложил вымытую посуду в специально выделенную для неё сумку, вышел из дома и тут увидел Вовку.

– Уже и посуду моем?! Молодец. Сёма-домохозяйка! А фартучка у тебя нет? Как же так? Хочешь, я тебе подарю? – закричал Вовка и оглянулся, не слышит ли его отец.

У Семён Семёныча аж сердце заныло, так хотелось дать Вовке как следует. Но нельзя. Тут ещё и Даша рядом: смотрит, что он сделает, как ответит. Как назло, в голову ничего путного не приходило. Он шагнул к Вовке, тот попятился.

– Сёма, – вдруг сказала Даша. – Ты собирался рассказать мне, кем хочешь стать, но не успел, потому что тебя позвал папа. Расскажи сейчас.

Семён Семёныч догадался, что Даша придумала самый лучший ответ – не обращать внимания на Вовкины слова, как будто ему наплевать на Вовку. И опять подумал, что Даша серьёзная, умная девчонка и хороший товарищ. А вот Верка, соседка по парте, наверняка наморщила бы нос и сказала: «И ты это стерпишь? А-а, ты, наверное, его боишься. А я думала, что ты смелый парень!» – и стала бы с интересом смотреть, поколотит он Вовку или нет. А потом говорила бы девчонкам: «Что я ему скажу – всё сделает».

* * *

Даша очень внимательно слушала о том, какой длины должен быть мост через очень широкую реку. Потом вздохнула, когда Семён Семёныч сказал, что ещё не знает, как сделать такой материал, чтобы сделанные из него самолёты, падая, не разбивались. И тут, неожиданно для самого себя, он открыл ей свою самую важную тайну – о самом последнем и самом ценном своём изобретении, о котором не рассказывал никому, даже папе:

– Ты знаешь, что, когда машина стукается обо что-нибудь, перед пассажиром сразу надувается подушка и спасает его от гибели? Я сначала подумал, что такие же подушки нужно сделать и в самолёте, но потом придумал ещё лучше – сделать устройства, которые будут мгновенно надувать множество небольших резиновых шариков. Пока самолёт падает, они заполнят всё пространство в салоне и не дадут пассажирам разбиться. Конечно, многие шарики полопаются, зато люди останутся живы. А если террористы захватят самолёт, то из-за таких шариков они в самолёте ничего не будут видеть, не смогут двигаться и у них не получится никого терроризировать. И их захватят.

Семён Семёныч опасался, рассказывая о своей замечательной идее, что Даша станет смеяться, но она молчала. Он посмотрел на неё и замер: Даша сидела с широко открытыми глазами. Вот она глотнула и пробормотала:

– Здорово придумал! Ты умный, Сёмка. А куда денется воздух, когда в самолёт посыплются шарики?

– Ну-у… – лихорадочно соображал Семён Семёныч, об этом он, оказывается, не подумал. – Можно не до самого потолка, а так, чтобы только скрылись пассажиры. Или старый воздух выпустить.

– А чем тогда дышать? В шариках воздух ведь запертый.

Семён Семёныч растерялся. «Ничего себе соображает!» – подумал он, и тут его осенило.

– Ты в самолётах летала? – небрежно спросил он. – Там над каждым креслом есть кнопка: если станет жарко, нажмёшь, и на тебя сверху начинает дуть прохладный воздух. Нужно будет сделать так, чтобы его можно было подавать прямо ко рту. – Семён Семёныч вдохновлялся всё больше и больше. – И дыхательные маски там есть. Их надевают и дышат, если вдруг в самолёте появится дыра и воздух станет через неё утекать. Когда мы с папой летали к его брату, дяде Лёше, в Новосибирск, стюардессы всё это рассказывали перед полётом. А у террористов такого воздуха не будет, и они сразу задохнутся.

– А где эти шарики будут храниться в самом самолёте? Их ведь должно быть очень много. Почти второй самолёт.

Этот вопрос не смутил Семён Семёныча – его мозг уже заработал на полную мощь:

– Их нужно сжать. Воздух ведь сжимается. Есть даже баллоны, на которых написано «сжатый воздух». Если шарики сжать и спрятать в специальные коробки, они займут совсем мало места. А когда надо, нажмут кнопку, коробки автоматически откроются, и шарики мгновенно сами выскочат куда надо. Это решаемая задача, – солидно добавил он.

Даша долго молчала.

– Да-а! Ты только никому не говори об этом пока, – наконец сказала она. – И я никому-никому не скажу, даже маме. Нужно поскорее доделать изобретение и получить патент, тогда его уже нельзя будет украсть. Я об этом знаю, потому что моя мама работает в институте, который выдаёт патенты. А папе ты скажешь?

«Ух ты, – подумал Семён Семёныч. – Настоящий друг!» И ответил, что, как только они вернутся в Москву, сразу начнёт работать над изобретением. А потом