Семён Семёныч и Гулька - Генрих Соломонович Книжник

лодках отправились на другое озеро, которое было дальше по реке, – посмотреть, что там. Семён Семёнычу пришлось остаться с Гулькой в лагере. Папа не хотел, чтобы она долго находилась под жарким солнцем в открытой лодке, и вообще такое путешествие – большая нагрузка для маленького ребёнка. Ирина Львовна тоже осталась с ними.

Семён Семёнычу очень не хотелось, чтобы Дашка ехала с Вовкой, но она села в лодку с его папой, и он обрадовался.

Моторы затарахтели, лодки двинулись и скоро исчезли за поворотом. Вернулись уже почти вечером. Инна Львовна и Семён Семёныч с Гулькой выбежали на берег встречать путешественников. Первой из лодки выскочила Дашка в роскошном венке из белых лилий. Гулька жадно смотрела на неё, но молчала. А Дашка вдруг быстро выхватила из-за спины такой же венок, но поменьше, надела на Гульку и достала зеркальце. Гулька глянула на себя, обхватила Дашку и прижалась к ней. А Дашка наклонилась и поцеловала её в макушку.

– Папа! – закричала Гулька. – Сфотографируй меня сейчас же! Я потом всем себя буду показывать!

«Ну и ну! – подумал Семён Семёныч. – Как Дашка её. Два венка – раз и готово! Надо же, до чего умная.»

* * *

С тех пор как Гулька признала Дашку, жить Семён Семёнычу стало легче. Теперь Гулька приставала с вопросами к ним обоим – кто был ближе. С Вовкой она вообще не разговаривала. Получилось так, что они втроём с ним почти не общались. Вовка часто стоял и смотрел на них издали. Если Дашка за чем-нибудь подходила к дяде Боре, он шипел ей: «Это мой отец, а не твой». Дашка отвечала, что вообще-то у неё есть свой папа, а когда кончится отдых, она всё равно будет жить вместе с Вовкиным отцом. Вовка краснел от злости. И Семён Семёнычу даже становилось его жалко. «А что было бы со мной и Гулькой, если бы наши папа с мамой вдруг стали разводиться? Нас бы поделили? Гульку маме, меня папе? Или наоборот?» – однажды подумал он и ужаснулся этой мысли. «Нет, это невозможно!» – твёрдо решил он и успокоился.

* * *

Этот день был особенно жарким, не дул даже обычный прохладный ветерок с озера. Уши, казалось, были заткнуты ватой. Даже купаться не хотелось. Гулька капризничала, ныла. Яркое синее небо вдруг стало тускнеть, сделалось ещё жарче. Папа, читавший возле палатки книгу, поднял голову, огляделся и закричал:

– Похоже, надвигается гроза с ураганом. Сёма, все вещи в палатку. Боря, давай лодки ближе к лесу, привяжем их к деревьям, чтоб не снесло в озеро. И укрепить палатки. Успеть бы.

Семён Семёныч стал быстро-быстро собирать разбросанные вещи и затаскивать в палатку. Дашка, Инна Львовна, Вовка делали то же самое, папа и дядя Боря тащили волоком лодки к лесу. Через десять минут поляна опустела.

Папа вернулся к палатке и сел под навесом у входа. Гулька, с интересом наблюдавшая за этой суетой, спросила:

– Папа, а гроза – это большой дождь?

– Да. И сильный ветер. И ещё гром.

– А почему?

– Когда вода нагревается, над ней появляется пар. Ты же видела пар над котелком. Это тоже вода, но очень лёгкая. Пар поднимается вверх и собирается в облака. Облака растут, воды в них набирается всё больше, она уже не помещается в облаках и выливается на землю. Последние дни было жарко, много воды поднялось, и скоро она прольётся обратно на землю.

– И вода из нашего котелка тоже там?

– Да.

Глухо прозвучал гром, стало темнеть. Гулька ухватила брата за руку:

– А вода не зальёт нас совсем?

– Не зальёт, – успокоил её папа, – если спрячетесь в палатку.

– Сёма, пойдём скорее! – Гулька потянула Семён Семёныча за собой.

Он оглянулся – возле дяди-Бориной палатки уже никого не было, дверь застёгнута. Папа всё ещё сидел на стуле у входа под тентом.

Ярко вспыхнула молния, и почти сразу раздался сильный сухой треск.

Гулька зажмурилась и закрыла уши руками:

– Ой! Что это?! Боюсь!

Опять вспышка и сухой страшный треск.

– Не бойся, дочь! – крикнул папа. – Гроза нарочно пугает людей. Она хочет, чтобы они от страха выбежали под дождик и вымокли. Но мы с тобой и Сёмой ведь не боимся её? Мы же знаем, что она ничего нам не сможет сделать, пока мы в доме, под крышей. Правда?

– Правда, – ответила Гулька дрожащим голосом. – Сёма, ты тоже не боишься этой злой грозы?

– Не боюсь, – ответил Семён Семёныч, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Я знаешь сколько их повидал за свою жизнь? Очень много. И ничего.

Опять вспышки и гром. Сильный ветер, шум листвы… Дом почти не чувствовал ветра, лес принимал его порывы на себя. В открытую дверь Семён Семёныч видел, как над поляной несутся к озеру сорванные ветром ветки и листья. Вот упали первые капли дождя. И вдруг водяная стена рухнула перед ними. По песку в озеро побежали целые реки воды. Стало холодно, пришлось надеть куртки.

* * *

Гром и вспышки молний ещё продолжались, но теперь даже Гулька не боялась их. Она подошла ближе к двери и смотрела на разгул стихии широко распахнутыми глазами.

– Папа, а что это там шевелится? – вдруг спросила она и показала пальцем на серое пятнышко на песке.

Семён Семёныч без особого интереса поглядел в ту сторону. Да, что-то шевелится, будто ползёт в их сторону. Его сносит водой к озеру, но оно снова ползёт.

– Папа, это Фантик, – вдруг закричала Гулька и бросилась из палатки. Отец едва успел её перехватить.

– Сёмка, держи её! – крикнул он, выскочил под дождь и через минуту вернулся с волчонком. Вода лила с них ручьями. Волчонок безжизненно висел в папиных руках, глаза его были закрыты, тельце изредка вздрагивало, мокрая шерсть свалялась в комки. Даже в полусумраке грозы и палатки было видно, как сквозь шкурку проступают кости. Гулька смотрела на щенка широко раскрытыми глазами, прижав кулачки к щекам. Семён Семёныч спросил дрожащим голосом:

– Папа, что с ним? Он живой?

– Ещё живой. Гуля, полотенце, Сёма, термос и банку со сгущёнкой. Налей горячей воды в миску. Разведи ложку молока в воде.

Семён Семёныч заметался по палатке. Папа в это время осторожно вытирал щенка Гулькиным полотенцем – голову, спинку, бока, животик, каждую лапку. Он скинул с себя мокрую рубаху и прижал волчонка к своему тёплому телу. Вытащил из кармана носовой платок, посмотрел на него – чистый, свернул жгутом, опустил конец в миску, раскрыл пальцами щенку рот и стал капать со жгута ему