Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

— Дожили! Поздравляю! — вдруг фальцетом выкрикнул Борис Иванович. Он вскочил, отодвинул стул ногой и заметался по комнате, натыкаясь на мебель. — Невообразимо! Нет, это же сказать кому — не поверят! Да тебя не в Ленинград надо было везти, а к психиатру! Слышишь, Екатерина?! — Борис Иванович выглянул в коридор и крикнул в запертые двери ванной, где отсиживалась Катерина: — К пси-хи-ат-ру!

Ваня молчал, сгорбив плечи. Странно, но дядино неистовство принесло ему облегчение.

Борис Иванович остановился напротив, уперся руками в стол и подался всем телом вперед, через стол к Ване.

— Послушай, сынок… Может, ты брякнул не подумав, а? Ну, было такое настроение, попала шлея под хвост… Мы же живые люди, с кем не бывает… Так не усугубляй упрямством, не усугубляй!

Ваня промолчал.

Борис Иванович постоял еще секунду в ожидании, глядя на племянника почти умоляюще, затем медленно выпрямился и заговорил с горькой обидой:

— Я тридцать пять лет на заводе работаю. Тридцать пять лет! — Он поднял палец и помолчал, точно и сам впервые подумал о громадности этой цифры. — Вот ведь какой камуфляж, сынок. Начал, понимаешь, с простого рабочего. Токарятами, после ФЗО, вместе с твоим отцом. Думаешь, легко было? Это вам образование преподносят на тарелочках, и то вы морду воротите… В Остапов Бендеров превратились, стыдно подумать. А я после работы… на коммунальной кухне, да еще ждал, пока соседи уснут. Вот Маша не даст соврать…

Мария Кирилловна кивнула, подтверждая слова мужа.

«Странная манера у стариков — призывать свидетелей, — подумал Ваня, — не привыкли, чтобы им на слово верили?»

— Гайдар в шестнадцать лет полком командовал! — гремел дядя, все больше распаляясь.

Дался им Гайдар. Берут исключительные обстоятельства и возводят их в систему… Полком командовать — куда ни шло, но, кажется, еще никто не становился главным инженером завода в шестнадцать лет. Дяде для этого пришлось без малого тридцать лет на заводе отгрохать. Проклятье! Как будто все зло в его годах…

— Молчишь? Единственное, чему ты хорошо научился, — это сидеть, свесив ножки, на шее отца! И не морщись, не морщись, а попробуй опровергнуть, если я не прав! То-то и оно, что нечем. Одна фанаберия… С ним, понимаешь, родители несправедливо обошлись! Да они душу за тебя готовы отдать!

Душу — это верно. Но только если ты за ними, на поводке. Если по указке. Если — делай, как мы! А попробуй мыслить самостоятельно и… получишь пинок под зад! Душу, оказывается, легче отдать, чем выпустить поводок…

— Да я на месте Георгия шкуру бы с тебя спустил!

— Как метод убеждения?

— Не притворяйся идиотом!

— Отнюдь, дядя Боря. Не всем же двигать вперед науку.

И пожалел. Черт его дернул. Ему не хотелось обижать дядю. Ваня знал, что Борис Иванович много лет работает над кандидатской, но дела на заводе то и дело отрывают его от ученых занятий. Дядю не раз приглашали в научно-исследовательский институт, там бы он давно защитился. Отец сердится, уверяя, что только такой упрямый осел, как его брат, может надеяться усидеть между двумя стульями. Упрямства Белосельским не занимать — семейная черта, но скорее всего для дяди выбрать между научной работой и заводом также невозможно, как ребенку ответить на интеллигентный вопрос: «Кого ты больше любишь, папу или маму?»

Борис Иванович остановился посреди комнаты, потирая лоб пальцами. Вид у него был такой, точно он с разбегу налетел на стену.

— Хамить ты научился, — с горечью сказал он, — только хамство не ширма, Иван, за него не спрячешься… Во всяком случае надолго. Нищий ты, Иван, и дурак!

Ваню всегда коробила прямолинейность, которой отличался Борис Иванович. Он чуть не прокусил губу, пытаясь удержаться от колкости, понимая, что только распалит дядю вдвойне. И не удержался:

— Что поделаешь, дядя Боря. Генетика… она, как говорят, себя оказывает. Колер дает.

Дядя ухватился за эту фразу, как ребенок за любимую игрушку. Ваня заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. Теперь дядя не успокоится, пока не израсходует весь запас воспитательных слов. Счастье, что запас этот невелик и Стандартен: «Как тебе не стыдно», «Для тебя нет ничего святого», «Человек должен думать не только о себе» — и тэ дэ, и тэ пэ. Напрокат они берут друг у друга воспитательные слова, что ли? И даже не замечают, что слова эти от чрезмерного употребления потеряли цвет и форму.

Борис Иванович говорил, а Ваня с состраданием смотрел на грузную фигуру дяди в зеленом стеганом шлафроке, попавшую в плен собственного красноречия.

Его все время подмывало сказать: «Перестань. Хватит. Неужели тебе не надоело всю жизнь мусолить одно и то же? Придумай что-нибудь свое… На своем любимом заводе, с машинами, техникой ты же умеешь мыслить нестандартно».

— Иван, да ты не слушаешь… Я для себя все это…

— Дядя Боря, можно я за тебя продолжу? — Ваня старался говорить спокойно, но издевка все же прорвалась.

Борис Иванович запнулся и потер пальцами щеку, точно Ваня его ударил.

— Юродствуешь?

— Напротив. Эти истины я знаю с первого класса.

Мария Кирилловна ахнула.

— Ваня, как ты можешь?! Сейчас же проси прощения!

— Марья! — рявкнул Борис Иванович. — Иван давно уже не ребенок!

Он вышел в прихожую, рывком снял с вешалки пиджак и долго не мог попасть в рукав.

Мария Кирилловна всхлипнула, прикрыв ладонью глаза.

— Господи, Боря, — сквозь слезы простонала она, — что же с ним теперь будет? И этот ужасный цинизм…

Не отвечая, дядя Боря вышел из квартиры, хлопнув дверью.

2

Ваня обернулся к плачущей тетке. Ему было неловко перед нею, слабой и любящей, но протест и обида еще бушевали в нем, мешали найти успокоительные слова.

— Я где-то читал, тетя Маша, что люди часто считают циниками тех, кто называет вещи своими именами. — Мария Кирилловна промолчала, и Ваня, против желания все более горячась, продолжал: — Голод, холод… главные мерки. Ну и пережили бы, думаешь, мы слабее вас? Если хочешь знать, вы сами делаете из нас сахарных болванчиков — то нельзя, это опасно… Надоело! Вот получу паспорт…

Ваня подошел к глобусу и крутанул его. Картонная планета, поскрипывая, завертелась вокруг оси. Голубые моря и океаны, желто-зеленые континенты и, если верить австрийцу Муку, остатки Атлантиды — Азорские острова… Где-то здесь обозначены и ваши, с точки зрения отца, романтические бредни, Иван Георгиевич. Ваши, так сказать, Азорские острова…

Ваня придержал глобус. Уральский хребет… Ага, вот она, Западно-Сибирская низменность, река Обь. Отряд должен