Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

Юра сказал:

— Ты прав, там действительно строится нечто грандиозное. Железная дорога через топи. Ты знаешь, как берут болота? Летом в них тонут экскаваторы, а гнус забивает радиаторы машин. Болота берут зимой. Саня, помнишь Ингаир?

Вислоусый Саня почесал загривок и засмеялся.

— Ох, и лютая там мошка! До сих пор как вспомню, так все тело зудит.

И Ваня понял, что ни на какое Черное море он не поедет.

— Возьмите меня в отряд, — сказал он, — честное слово, ребята, я не подкачаю… увидите.

Парни заспорили.

— Бюро не пропустит. Он же еще школьник. Пятнадцать лет всего.

— Ну и что? Вся жизнь человека состоит из четырех раз по пятнадцать… Это четверть жизни!

— Правильно. Авдеич нажмет, да и мы будем рядом.

— Это трудно, Иван, — сказал Юра, — я не хочу обидеть тебя, но и постарше парни линяли. Там надо вкалывать, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Ваня.

— Возьмем его, Авдеич, — сказал Саня, — парень — молоток. Я видел его на ринге.

Юра засмеялся.

— Это, конечно, аргумент. Для боксера. А там все сложнее, но я твердо верю в одно: человеку надо давать возможность испытать и понять себя. И чем раньше, тем лучше. Ты комсомолец? Отлично. Считай отныне, что я взял над тобой персональное шефство. Да, а как твой академик воспримет?

— Предок у меня что надо, — сказал Ваня с гордостью. — Он сам после войны вкалывал на комсомольской стройке.

— Тогда порядок.

Юра вырвал из блокнота листок и написал свой телефон.

— В четверг у нас бюро, следовательно, звони мне вечерком, после десяти. Уточним детали. И советую: подумай еще разок, такие дела с бухты-барахты не решаются. Если что, позвони лучше в среду, до бюро.

Ваня спрятал листок в карман.

Он почти не представлял, что его ждет в Сургуте, но был готов ко всему, кроме того, что его ждало дома.

Отец громыхнул с Олимпа:

— Романтические бредни! И думать не смей! Я знаю, что такое эти стройки, и поэтому категорически против подобных экспериментов.

Мать лежала с сердечными болями.

— Я знала… я чувствовала, что ты связался бог знает с кем!

— Мама, ну что ты говоришь?!

— Нет, нет, я не слепая… Я мать! То глаз подбит, то бровь, а теперь нос… Боже мой, за что?!

Она плакала, и у Вани не было сил с нею спорить.

— Почему ты отказываешься ехать к морю? — спрашивала она в последующие дни. — Разве это нормально? Столько желающих… Многим вынуждены были отказать, а твоему отцу дали. Он уважаемый человек, его ценят, а ты… Ну, скажи мне, мальчик, кто заставляет тебя ехать в этот ад? Ты же не мог сам…

В четверг Ваня позвонил Юре и узнал, что бюро разрешило взять его. Юра, радуясь, говорил еще что-то, имеющее прямое отношение к отъезду. Ваня слушал его вполуха, стараясь найти в себе силы и сказать Юре о категорическом запрете отца. И не мог. Было стыдно. Поэтому на вопрос Юры, как отнеслись родители, сказал: «Нормально». До отъезда стройотряда оставалось пять дней, и Ваня не терял надежды, что ему все же удастся упросить отца. Тогда и мать смирится. Окончательное слово отца для нее всегда было законом.

И отец сказал окончательное слово:

— Хватит. Эту железную дорогу, я надеюсь, построят и без твоей помощи. Наша страна достаточно сильна и не нуждается в труде несовершеннолетних школьников. Человек, у которого нет даже паспорта, не имеет права на самостоятельные шаги. Твое дело — учеба в школе.

— Для чего? — зло спросил Ваня.

Отец сидел в глубоком кресле за письменным столом, спиной к сыну, и Ване была видна только его короткая крепкая шея в белом обруче воротника, седеющие густые волосы. Отец говорил, листая бумаги, и это значило, что он считает предмет разговора недостаточно серьезным для того, чтобы отрываться от дел.

— Неужели ты не понимаешь, папа, что я должен ехать? Я обещал… Они же подумают, что я… я струсил!

— Наберись мужества и скажи этим «им», что ты не имел права обещать что-то, не посоветовавшись с родителями.

— Тогда я поеду сам, — в отчаянии сказал Ваня.

— Не советую, — ровным голосом сказал отец, просматривая очередную бумагу, — я найду возможность спросить не с тебя — ты еще мал и глуп, — а с тех, кто тебя спровоцировал. — Он встал и посмотрел на часы. — Извини, но у меня нет больше времени на твои бредни.

И Ваня понял, что это все.

За день до начала занятий в школе Ваня отправился в секцию и, выходя из трамвая, увидел Юру. В первую секунду Ваня растерялся, а затем радостно устремился к нему.

— Юра! Вы уже вернулись?

— Как видишь. А ты?

И ни гнева, ни радости. В серых глазах спокойная вежливость воспитанного человека. И только в уголках обветренных губ едва заметная усмешка.

— Юра, понимаешь…

— Понимаю, — холодно перебил Юра, — извини, меня ждут.

И ушел легкой пружинящей походкой. Синяя спортивная сумка выгорела и замаслилась за эти трудные два месяца.

Ваня повернулся и пошел прочь. Дорога в секцию отныне была ему заказана. Уши и щеки горели. В эти минуты он ненавидел себя и ненавидел отца.

…Ваня снова взглянул на глобус и почувствовал, что глаза стали влажными. Ну вот, только этого ему и не хватало. Он достал платок и вытер лицо. Потом подошел к столу.

— Что-то я проголодался, тетя Маша. Ты не возражаешь?

Мария Кирилловна не ответила. Она сидела у стола пригорюнившись и машинально катала хлебный шарик скрещенными пальцами. Ваня грустно усмехнулся. Обстановочка, как на похоронах… И главное — ничего не объяснишь. Интересно: с каких лет люди начинают слышать только то, что хотят слышать?

— А что, ты знакома с этим… как его… Никодимом Ильичом? — небрежно спросил Ваня, намазывая горчицу на кусок мяса.

— Кто это?

— Директор ПТУ, куда меня отец арестовал.

Мария Кирилловна резко выпрямилась. Бледное, безжизненное лицо ее порозовело от возмущения.

— Мне не нравится твой сарказм, Ванечка. И тон, которым ты говоришь об отце. Не забывай, что твой отец — академик и все мы бесконечно уважаем его и гордимся им.

Ваня усмехнулся. Улыбка получилась кривой и жалкой.

— Не надо, тетя Маша. Успокойся. Мы говорим с тобой о разных вещах. Я тоже горжусь отцом… Просто я говорил не о нем, а о себе.

Вошел Борис Иванович. Услышав его тяжелые шаги за спиной, Ваня отодвинул тарелку с мясом и небрежно вытащил из кармана пачку сигарет. Но закурить все же не решился.

— Ладно, — хрипло сказал