В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

К концу дня у забора была сооружена большая горка, покатой стороной обращенная к дороге. Бабка полила горку, да как-то по-особенному — воду лила через веник.

В этот вечер она уже не сказывала сказки, да и у ребят не было желания слушать: за день они наработались, намерзлись. Как только поужинали, влезли на печку и вскоре уже спали крепким сном.

Пелагея Онуфриевна ранним утром проснулась и первым делом опять полила горку. Горка была уже не снежной, а ледяной глыбой, блестевшей на солнце. После каждого ведра воды она становилась все более прозрачной и блестящей. Уральский мороз ее моментально схватывал.

Мальчики еще лежали на печке — трудно было расстаться со сном, — когда бабка с шумом вошла в кухню. Погремев пустыми ведрами, она громко заговорила с котом, который, сидя на краю печки, умывался лапой:

— Не с той стороны замываешь, рыжий, не в ту сторону поехал Васильич-то…

Кот, как бы поняв свою ошибку, начал с другой стороны умываться.

— Замывай другой лапой… Ну вот, теперь и ладно. Буди-ка вон лучше казаков — гора поспела, кататься можно.

Ребята, как по команде, оба разом вскочили.

— Правда готова? — с радостью спросил Володька.

Как же не радоваться, когда он в жизни ни разу с ледяной горы не катался! На Кубани зима совсем незаметная: не успеет снег выпасть, как тотчас же тает.

Завтрак прошел в нетерпеливом ожидании, даже и есть не хотелось — скорей на гору, кататься! Но бабка решительно заявила:

— Пока не съедена будет каша с тарелки, нет никакой горы.

В глазах бабки тоже светилось оживление, и видно было, что и ей не терпится пойти с ребятами во двор. Но она молча ждала, пока ребята наспех проглотят всю кашу, и тогда скомандовала:

— Ну, теплей одевайтесь, и пошли!

— А вы, бабушка, тоже пойдете с нами на гору? — спросил Володька.

— А что ж, тоже пойду на гору. Да и кататься буду. Что тебе, тесно будет на горе, что ли?

— Нет, не тесно. А я… я… — Володька опешил, не зная, что еще сказать.

Вышли во двор с шумом. Даже дворовая Жучка, сидевшая в своей будке, выскочила и залаяла, сама не зная на кого.

— Ну, запустолаяла! Не видишь, что ли, гору обновлять идем, кататься… Спусти-ка, Гриша, пустобреху-то, пусть идет с нами, — сказала Пелагея Онуфриевна.

Она взяла с крыши сенцев три обледенелых с одной стороны дощечки; две подала мальчикам, одну взяла себе, и все гурьбой вышли за ворота.

— Ну, господи благослови! — сказала бабка, села на дощечку и с шумом покатилась с горы.

За ней вдогонку покатился Гриша, за ним Володька. Шум, крик и лай Жучки наполнили молчаливую улицу. Люди, проходившие по улице, невольно останавливались и, смеясь, смотрели на гору и бабку, которая, забыв свои годы, взапуски с детьми бежала к горе.

— Ну, умаяли вы меня. Теперь, наверное, всю неделю придется натираться.

Бабка махнула рукой и, прихрамывая, веселая, пошла в дом.

Она дважды выходила, звала детей обедать, но дозваться не могла. Ребята согласны были не обедать, не ужинать, только бы кататься с горки.

В этот день Пелагея Онуфриевна едва угомонила ребят. Возбужденные и усталые, они были сами не свои.

На пятый день со дня отъезда, рано утром, с попутными обозниками вернулся Иван Васильевич.

Друзья сидели уже за завтраком, а бабка лежала на печи: заболело у нее как-то все сразу — ноги, руки, поясница.

— Ну, как вы тут поживали, хозяева? — спросил Иван Васильевич у ребят.

— Хорошо. Мы гору ледяную сделали вместе и все втроем катались, да вот Пелагея Онуфриевна заболела с катанки-то, лежит теперь на печке, — доложил обо всем Володька.

Тут Иван Васильевич развел руками:

— Онуфриевна, и ты с горы каталась?

— Ох, каталась! Да еще как каталась — взапуски! Вот и лежу второй день. Спасибо, дохтора-то свои, натирают — кто спину, кто ноги — раза по два в день. Сегодня уже полегчало.

— Ну, небось, вся улица приходила смотреть? Насмешила, наверное, всех соседей…

— Ну уж, и насмешила… А как съездил, Васильевич? — спросила бабка, намереваясь слезть с печки.

— Ты уж лежи, не подымайся, лечить тебя будем все вместе сегодня… Съездил я хорошо, да только вестей хороших не привез. Вот, казаки, нашел я Мехонскую волость, нашел дом, в котором жили твои родители, Володя.

— И папа, и мама, и все? — нетерпеливо спросил Володька.

— Все не все, а вот осенью, еще в сентябре, в прошлом году, они уехали, как и говорила барыня. Переписали их на челябинского пристава, а где они поселились, никто не знает. Видимо, знает один челябинский пристав. Ну, не унывай, братец, — он погладил Володьку по голове, — мы и до пристава доберемся. Все равно разыщем твоих родителей.

— И мама поехала вместе? — почему-то спросил Володька.

— А как же, стало быть вместе.

Но Иван Васильевич уже знал, что Володина мать второй год как умерла. Сказать об этом мальчику он не решился: кто знает, сколько еще времени пройдет, пока он найдет своих, а к тому времени, может быть, он легче перенесет тяжелую потерю.

Иван Васильевич заговорил снова о ледяной горке: он ее сейчас видел, осмотрел и нашел очень хорошей, только надо поливать водой каждый день, чтобы ее хватило до масленой.

— Мы тогда еще покатаемся на лошадках. Да еще на каких — с колокольчиками на дуге! Мы с Володей будем за кучеров, а вас с бабкой в кузовок посадим, Григорий. Так я говорю, бабка? — Он подмигнул ей без улыбки.

Пелагея Онуфриевна и без того уже поняла, что в семье у Володи какая-то беда.

Володька почувствовал что-то неладное. Он ничего не понял, но ему неудержимо захотелось к матери и отцу.

От завтрака Иван Васильевич отказался, сообщив, что со знакомыми извозчиками они заехали в харчевню, выпили с дорожки и позавтракали.

— Ну, Григорий, сапожными делами заниматься сегодня не будем. Володе поговорить не с кем — бабка на отдыхе. Так мы пойдем сейчас сначала гору польем водой, потом баню затопим, воды в нее наносим. А тем временем гора захрястнет, мы перед банькой-то все и покатаемся.

— И вы будете кататься? — спросил Володька.

— А как же! Раз бабка каталась, а мне что, запрет вышел, что ли? Мы еще около горы карусель ледяную смастерим, вот тогда прокатимся! Катался ты, Володя, на ледяной карусели?

— На карусели на коне катались мы с Гришей, а на ледяной карусели не катался и не видал ее никогда.

— Вот и увидишь, и покатаемся. Ну, пошли.

Иван Васильевич старался казаться веселым, чтобы Володя ничего