В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

— А мне что, тятька, еще веселее будет! На печке места хватит. А может, Гриша в ученики к нам в мастерские пойдет? Монтер Пантелеев говорил: еще бы ребят надо — двух-трех — запасные части в керосине промывать.

Захаров вел себя странно: он нервно мял руки, ёрзал с видом человека, которому хочется что-то сказать, но трудно на это решиться. Наконец, избрав удобную минуту, он умоляющим голосом попросил:

— Вась, а Вась! Ради уж такого случая, приезда к тебе товарищей, дай шесть копеек — схожу я пропущу немного.

Он снова потряс ворот рубахи на тонкой, длинной шее.

Вася стал в позу нападающего, сначала посмотрел на отца, потом на ребят и сказал:

— Да ты что, тятька?..

Гриша не дал ему договорить, полез в карман, вынул два гривенника и дал Захарову:

— Вот один гривенник за меня, а второй за Володьку. Сходите да скорей обратно приходите, а то щи поспеют скоро. А это закусить возьмите, гостинец от Ивана Васильевича. — Гриша вынул из мешка кусок вареного мяса и пирог с соленой капустой.

Захаров все это взял и побежал к дверям.

— Тятька, шапку-то надень… Вишь, обрадовался…

Захаров взял со стола шапку, нахлобучил и стремглав выскочил за дверь, как бы боясь, чтобы не вернули его обратно.

И на этот раз, как и раньше, Захаров не вернулся вечером, а пришел только утром, после того как Вася ушел на работу.

Он сел к столу не раздеваясь, даже шапку не снял. Вид у него был жалкий. Его трясло, под глазами был кровавый синяк — клеймо кабацкой драки. Он кряхтел, ёжился, ёрзал по лавке.

Ребята с печки наблюдали за Захаровым. Гриша сказал:

— Зря вчера дал ему двадцать копеек — человек совсем больной стал.

Как бы в ответ, Захаров заикал и сказал сам себе:

— На работу не пойду. После получки наш брат на другой день на работу не ходит — так уж заведено, такая уж наша жизнь, петли-веревки просит. Б-р-р-р…

Захаров положил руки на стол; они сами по столу вытанцовывали, тряслись, он не находил им места, как будто они были не его, лишние, чужие.

— А вот вы бросьте пить водку — болеть не будете, — сказал Гриша.

Захаров, как бы очнувшись, встрепенулся:

— А-а-а… Казаки на печке… Спасибо вам, что вчера угостили. Дружок он ведь мой, Иван Васильевич, такой дружок, каких не сыщешь. Человек, одно слово, весельчак…

Захаров, видимо, что-то вспомнил, захихикал, но по выражению лица трудно было понять, смеялся он или плакал: лицо сморщилось, глаза слезились, подбитый глаз как-то особенно нервно мигал.

— Совсем уж вчера домой шел обедать… Ой, и навели вы вчера порядок нашему котлу!.. — Захаров запутался и замолчал.

Накануне вечером Вася рассказал ребятам, что отец до смерти матери совсем не пил. Руки у него золотые, мастер хороший, а заработки все равно такие, что семью прокормить не мог. Мать и заболела чахоткой, Вася ее здоровой не помнил. «У Аксая заработаешь… Эта жила заморская всех нас вгонит поглубже», совсем уж как взрослый, сказал Вася.

…Снова, заикаясь и путаясь, заговорил Захаров:

— Да, встретил я вчера знакомого башкира Шарипова, раньше я ему посуду медную лудил. Я ведь не только слесарь, я и самовар лудить могу, жестяное дело знаю, граммофоны починял, старухам на иконах ризы обновлял — все умел, а вот теперь… — он посмотрел на свои трясущиеся руки, — а вот теперь они как не мои стали. — Он махнул руками куда-то в пространство, как бы отбрасывая их, теперь чужие, нетрудоспособные, не нужные ему.

Захаров несколько раз принимался рассказывать, как он шел домой обедать и встретил старого знакомого, но так и не досказал до конца.

— А вы бросьте водку, — сказал Гриша.

— Ты все «бросьте» да «бросьте»! Да кто по нынешним временам водку пить бросает? Сам царь Николай ее употребляет. Фельдфебель рассказывал — сам, говорит, видел, когда в Петербурге при царском дворе служил. Как ее бросить пить, когда на каждом углу кабак, а шинкарки так и заманивают!

Захаров снова захихикал, его жалкий вид был отвратителен.

Вдруг он подошел к печке:

— Ты вот что: брось учить-то. Я ведь раз в пять тебя старее, значит не годится старших учить. Как тебя зовут-то? Я уж забыл, — обратился он к Грише.

— Григорием меня зовут.

Захаров устремил свой страшный взгляд на ребят:

— Гриша, а Гриша! Дай мне еще шесть копеек, выручи… Схожу полечусь — и на этом точка! Понял? В долгу не останусь перед вами, всего только шесть копеек. Куплю шкалик, водку выпью, а посудиной под глазом фонарь потру — вот и заживет все сразу. Мне бы и Васютка при таком случае дал.

— Мне не жаль шести копеек, но вы заболеете, а Иван Васильевич в письме вам писал, просил, чтобы вы сходили к приставу и узнали адрес, где живут Володькины родители. Мы ведь поэтому приехали, на розыски.

— Знаю, помню, читал. Я ведь грамотный. Один я грамотный из четырех нас братьев. На службе выучился, да и братья на службе были, а грамоту не одолели… Дай, Гриша, шесть копеек. Вот подлечусь, а завтра к приставу схожу. Такого меня к нему не пустят.

Гриша подумал — может быть, и верно Захаров говорит, достал из кармана, отсчитал пятак и три копейки, подал их Захарову и сказал:

— Вы бы сначала вот щей поели, потом уж шли.

Захаров взял деньги, посмотрел на них и восторженно воскликнул:

— Восемь копеек! Да разве в глотку щи полезут!

Он взмахнул руками, быстро, по-военному повернулся и выбежал за дверь.

К родным

Утром следующего дня ребята втроем пошли в мастерскую. Монтер Пантелеев велел привести товарищей Васи, приехавших с Кубани.

Вася привел друзей в мастерскую прямо к монтеру:

— Вот и казаков привел к вам.

Пантелеев посмотрел на ребят опытным взглядом нанимателя:

— Да… Один-то ничего, а второй в тазу с керосином утонет… Ну, пошли в контору, покажемся хозяину.

Сборочные мастерские — склад сельскохозяйственных орудий и запасных частей акционерного общества «Аксай и Альфа-Нобель» — были расположены вблизи железнодорожных путей, так как все машины привозились из-за границы. Доверенным акционерного общества был сын крупного русского помещика и золотопромышленника Александр Александрович Унгвицкий. Богатый помещик и акционер крупной заграничной промышленной фирмы, владелец золотых приисков, Унгвицкий располагал огромными средствами, которые широко тратил не столько на хозяйство, сколько на свои развлечения.

Доходы Унгвицкого от нещадной эксплоатации крестьян и рабочих были неисчерпаемы. Он владел бесчисленными отарами овец и косяками лошадей. Охотник и наездник, он особенно интересовался лошадьми. На его конных заводах