В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

Вечером после бани на печке Володя стал уговаривать Гришу:

— Поедем в Челябинск к приставу, он нам все скажет.

— Нет, подождем, Володя, ехать, — отвечал Гриша. — Переждем зиму, будет теплее — значит, и нам веселее будет. Да нам самим к приставу и показаться нельзя — полицейские, наверно, везде сообщили о нас. Как мы к нему покажемся, так он нас заметет в клоповник и отправит на Кубань, откуда убежали. Понял? Нас пока не гонят из тепла и кормят досыта. Как время выйдет, Иван Васильевич сам нам скажет, присоветует да поможет.

С простыми доводами Гриши Володька согласился и внешне как будто успокоился, но на самом деле спокоен не был. Каждую ночь он видел во сне свою мать. Проснувшись, он подолгу лежал, вспоминая сон, и одинокие слезы расплывались по подушке…

Вот и масленая неделя подошла. Все ямщики были поставлены на ноги. Они едва успевали запрягать отдохнувших и выпрягать уставших лошадей. На ямских дворах устанавливались очередь и особая, праздничная такса: за час катанья по городу и за город на одной лошади в запряжке один рубль, на паре — два рубля, на лихой тройке с колокольцами — три рубля.

Таков уральский обычай: каждый считал своим долгом на масленой неделе покататься на лошадях по Покровскому и Главному проспектам города. В эти дни катающимися и гуляющими были запружены две главные улицы, которые теперь назывались Главная Потоптуха и Покровская Потоптуха. Из деревень, прилегающих к городу, специально приезжала молодежь походить по этим «потоптухам». Неимоверное количество уничтожалось в эти дни семечек и кедровых орехов — от скорлупы снег на тротуаре покрывался серо-бурым покровом.

Особенно шумно проходил последний день масленицы — «прощеное воскресенье». С утра улицы были забиты катающимися. Лошади и упряжки украшались самодельными цветами, лентами; кучера в красных опоясках и бобровых шапках, с красным бантом или цветком на груди восседали гордо на облучках, лихо управляя лошадьми. И весь этот живой поток сомкнутым кольцом в течение всего дня двигался по двум проспектам. В этот день даже известные своей бедностью студенты большими компаниями вскладчину нанимали тройку; после долгих споров с кучерами они помогали выкатить сани на улицу, и с песнями, гиканьем вся эта веселая ватага вливалась в общий поток. Много можно было видеть ряженых. Смешно разодетые парни сидели верхом на запряженных лошадях, лицом к хвосту, и, наигрывая на гармошке или балалайке, развлекали публику всякими прибаутками. В течение всего дня не прекращался неимоверный шум, в котором смешивались все звуки: песни, завывание гармошек разных тонов, удалая «сербиянка», «уральская походная», крики, визг, хохот, ржанье лошадей, звон колокольцев, треск барабанов, подсвистывание пьяных ямщиков, драки на ямских дворах из-за лошадей…

Блины, пряженики, оладьи в эти масленые дни поедались тысячами в харчевнях, обжорках или прямо на базаре, на улице. Жаровни на горячих угольях стояли под открытым небом при сорокаградусном морозе. Проходящий покупал блин, брал его прямо рукой с горячей сковороды, макал в общую чашку со сметаной или патокой и шел дальше.

— Эй, блины с имбирем начиненные! Оладьи с медом испеченные! Подходи, успевай, настали дни прощеные! — охрипшими голосами наперебой зазывали торговки.

Вечером, когда во всех церквах звонили к вечерне, людской поток редел, шум становился глуше и иного тона: теперь преобладал пьяный крик и совсем уж нестройное пение.

Иван Васильевич прокатил ребят на паре: знакомый ямщик повез их за город до селения Уктуса. Только бабка одна не каталась — решила больше не грешить.

…Уже со следующего дня уральская зима стала менять свой облик: днем солнышко стало подогревать; воробьи, рассевшись на заборе, грелись на солнышке и веселее чирикали; голуби разговаривали со своими подружками.

Володька снова начал уговаривать Гришу поехать в Челябинск. Иван Васильевич заметил эти тайные беседы ребят.

— Не терпится вам, не хотите вместе с нами пасху встретить? — с сожалением сказал он. — Тогда совсем тепло будет, весна, каждый кустик ночевать пустит. Ну что ж, коли в поход собрались, дам вам письмо к знакомому в Челябинск, там вы у него остановитесь. Он сам и в управление пристава сходит, разузнает адрес родителей.

На общем совете решили, что в первый погожий день ребята отправятся в путь.

Проводы начались накануне намеченного дня. Бабке жаль было расставаться с детьми, особенно с младшим, Володькой, к которому она крепко привязалась. У Ивана Васильевича же была особая дружба с Гришей.

— Довезешь Володю до места, до родителей, вертайся, Гриша, к нам. Выучу ремеслу, будешь нам за сына.

Гриша не почувствовал ни радости, ни благодарности к старикам за желание его усыновить. Он был им благодарен лишь за временный приют, а в большем он не нуждался. Он, сын неизвестных родителей, Григорий Григорьевич Ткаченко, — вольная птица. Он в житейском море плавает и пристанища себе постоянного не ищет.

На предложение Ивана Васильевича он ответил просто:

— Нет, мне скучно будет у вас, не усижу. Я пробовал жить у хозяина еще на Кубани, но не мог, уехал от него в Армавир. Так и вас оставлю, уеду.

— Значит, не хочешь обманывать стариков? Это справедливо. А мы со старухой думали, что ты ручной будешь, а ты, видимо, все в лес глядишь? Жаль, конечно, парнишка ты толковый, смышленость у тебя большая. Смотри, Григорий, не ошибись, как бы с грехом в жизни не спознаться, а тогда уж капут… Вот Володька, может быть, до рук доберется. Разве и ты там с ним вместе пристроишься? Ну, дай бог удачи!..

Вечерним поездом друзья поехали в Челябинск.

Иван Васильевич и Пелагея Онуфриевна усадили их в поезд, дали с собой пищу на дорогу и письмо в Челябинск — к приятелю Ивана Васильевича, слесарю Захарову.

В Челябинске

Поезд прибыл в Челябинск утром. Друзья сразу же пошли пешком разыскивать Миасскую улицу: в городе в то время транспорта никакого не было, кроме извозчиков, киргизов и башкир со своими маленькими лошадками — монголками.

Челябинск выглядел маленьким степным городком. По улицам двигались караваны верблюдов, обозы с товарами. Город был торговым пунктом, обменным двором между местным степным населением, торговцами и уральскими заводчиками, ремесленниками.

Базар, украшением которого были киргизские и башкирские разноцветные юрты из кошмы, растянулся на несколько километров.

Табуны лошадей, отары баранов; азиатские ковры; челябинская каменная соль; каслинское художественное литье; златоустинские шашки, клинки — товар для казаков; павловские ножи, вилки; белорецкие гвозди, проволока; увильдинские, кыштымские вороха свежемороженой рыбы; нарядные попоны, возовые рогожи; дровни, розвальни; уфалейские угольные, плетенные из тальника коробы, величина которых почти равнялась по высоте башкирской юрте; оренбургские пуховые шали —