Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

те, кто вначале посматривали на Ваню с сочувствием — даже Семенюк, — теперь насмешливо ухмылялись. А не возникай, мальчик, не считай себя лучше других.

— Есть еще вопросы? — сухо осведомился Виктор Львович.

Ваня взглянул на него с отчаянием. Вопросы? Какие еще могут быть вопросы, когда он каждой клеточкой спины чувствовал жесткие канаты ринга, канаты, к которым его снова прижали… Снова, снова, снова!..

Виктор Львович со своим обычным доброжелательным вниманием поправил заготовку в тисках, взглянул, не затупилось ли зубило.

— Ставьте под углом и следите за стружкой, а чтобы она не отлетала и не срывалась у вас рука, последние удары ослабляйте.

— Хорошо, — чуть слышно сказал Ваня, не глядя на мастера.

Все, что говорил ему мастер сейчас, он выслушал с опущенной головой, избегая взглядов парней. Слава впервые от души посочувствовал новенькому. За все блага в мире он не хотел бы оказаться сейчас на месте Белосельского.

Глава десятая. Аленушка

1

Славка стоял на лестнице, поджидая Федора. Мимо него, грохоча по железным ступеням ботинками, пробегали парни, спешили вырваться на волю. Во дворе заливался трелью судейский свисток, наводя порядок на волейбольном поле. В раздевалке хлопали дверцы, лилась с пулеметным треском вода, и кто-то отчаянно вопил тонким голосом. Вопли перекрывались взрывами хохота.

Все было, как обычно. Славка уже начал терять терпение, когда из раздевалки вышел наконец Федор, причесывая на ходу мокрые короткие волосы. Следом за ним, как воинственный пуделек за тяжеловесным сенбернаром, выскочил Толик.

— Между прочим, Феденька, я бы тоже мог показать приемчик! Раз, два — и ты лежишь!

Федор медленно взглянул из-под локтя на встрепанного Дорду.

— Чего ж не показал?

Дорда засмеялся от удовольствия, повернулся к Славе и помахал перед его носом кистью правой руки.

— Амбал твой Федька. Чуть руку не вывернул!

— Чем занимались? — спросил Славка. — Спор?

— Самбо баловались, — недовольно сказал Федор. — Пристал: давай да давай… несерьезно.

Славка улыбнулся.

— Еще бы! Перышко и дядя Пуд. Ты полегче с ним. Еще покалечишь.

Дорда снова засмеялся, с восхищением глядя снизу вверх на Федора. Его искренне забавляло беспокойство Славки.

— Да мне и не больно совсем! Я батей тренированный на болевые приемы.

— Чего ж вопил? — удивился Федор.

— Для порядка.

Ребята рассмеялись.

Мимо них прошел Белосельский. На какое-то мгновение он задержался, словно хотел что-то сказать, но не решился и начал медленно спускаться по лестнице, сунув руки в карманы распахнутого шикарного плаща в голубую и коричневую мелкую клетку. Элегантный и независимый, с легкой иронической усмешкой на свежем лице, точно не из слесарки вышел после долгих часов работы с непокорным железом, а из кафе.

Ребята молча проводили его глазами.

— И чего выпендривается? — спросил Славка. — Строит из себя неизвестно что.

— Принца Гамлета, — сказал Дорда, — все не может решить, сердешный: быть ему слесарем иль не быть.

— А ты решил? — спросил Славка.

— Да, — твердо сказал Толик, и в голосе его появился вызов. — А ты?

— Пошли, — сказал Федор, — на обед опоздаем.

Славка потянулся и зевнул.

— Устал я что-то… Федор, после обеда сразу домой. Я обещал Марине Палне снести сегодня вещи в чистку.

— А самоподготовка? — начал было Федор, но Славка беспечно махнул рукой.

— Само — она и есть само. Самоподготовимся дома.

Мокрый напористый ветер гонял по двору сухие листья. Солнца целый день не было, а сейчас оно вдруг выглянуло напоследок, и рваные темные края туч окрасились красным цветом.

Парней во дворе уже не было. Рваная волейбольная сетка болталась, точно обрывки старого невода, на железных столбах с облупившейся зеленой краской. Вдоль забора лежали грудой серые бревна — не то безработные телеграфные столбы, не то позабытый здесь строительный материал. Не одно поколение новичков знакомилось на этих бревнах друг с другом и порядками в училище. И не одно поколение выпускников прощалось здесь с училищем, перед тем как перейти на другую сторону, в красные корпуса завода.

— Эх, граждане, окунуться бы сей секунд в теплое Черное море, — мечтательно сказал Слава. — Не пойму я что-то: то ли жизнь закрутилась быстрее, то ли лето укоротилось… Когда маленьким был, лету конца-краю не было.

— Слесарем он не против, — медленно и словно бы невпопад сказал Федор, — рабочим неохота быть. Сам перед собой стыдится.

Славка оторопело взглянул на друга, шагавшего рядом вперевалочку, по-медвежьи. Он уже и думать забыл о Белосельском, а Федька, поди ж ты, все еще осмысливает. Экий долгодум! И тут же засомневался: «А может, это не долгодумство, а глубина мысли? Неумение скользить по поверхности и болтать попусту?»

— Ой, братцы, — спохватился Дорда, — я же сегодня дежурный в столовой! Ну, беда! Нахлобучка от комиссара обеспечена! Догоняйте!

Он рванулся к учебному корпусу, где была столовая.

— Все точно, — сказал Федор.

— Ты о чем?

— Дорда сказал. Он-то решил.

— А-а… — Славка усмехнулся: — Ладно, Феденька, ты, главное, в голову не бери.

Они молча прошли длинную арку, разделявшую два двора: громадный производственный и маленький, мощенный булыжником — перед входом в учебный корпус.

В углу маленького дворика, сжавшись в комок, сидела на портфеле девушка, уткнувшись лбом в колени. Русая коса распустилась и, укрыв плечо, лежала на камнях пушистыми прядями.

В другой раз Славка прошел бы мимо и не заметил. Девчонка как девчонка, мало ли их в училище? Но сейчас, расстроенный словами Федора, он увидел вдруг в печальной позе девушки что-то удивительно знакомое.

— Федор, смотри: Аленушка!

Славка подошел и сел на камни рядом с девушкой.

— Аленушка, кто вас обидел?

Девушка подняла заплаканное лицо. Веки красные, опухшие, белесые ресницы слиплись. А в темных каштановых глазах испуг:

— Зачем вы? Это очень смешно, когда человеку плохо? — Она вытерла пальцами мокрые щеки и подобрала косу на колени.

— Кто смеется? Я?! — Славка оглянулся на Федора, стоящего за его спиной верным стражем. — Федя, скажи ей! Я вообще никогда не смеюсь! У меня даже чувства юмора нету. Я вообще, если хотите знать, самый грустный человек на земном шаре и в его окрестностях!

Девушка судорожно всхлипнула, достала из рукава красной пушистой кофты носовой платок и громко высморкалась.

— Не сердитесь, — сказала она в нос и виновато улыбнулась, — мне правда очень плохо…

Славка рывком поднялся и потребовал:

— Имя!

Девушка испуганно взглянула на него.

— Настя…

— Да не ваше! Имя обидчика. Кто он?

— Почему он? Это совсем и не он. Это наша мастер Бронислава… — И она снова тихонько заплакала, уткнув нос в колени.

И тут Славка вспомнил. Так вот