Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

на своем. И если бы это случилось, Щепет взял бы на себя ответственность перед комитетом и изменил бы его решение — «Кравцову эвакуироваться». В военной обстановке член организации «со своим мнением о личной судьбе», не подчиняющийся воле организации, приказу — опасный человек и лучше, чтобы он не путался под ногами. Пусть митингует в тылу, где-нибудь в Пензе или в Ашхабаде.

Вовка, насупившись, молчал, и Ефим, более мягко глядя на него, проинструктировал его о задачах подпольной группы и как он должен вести себя при немцах.

— …То, что узнаешь, будешь передавать штабу партизанского отряда через человека, который сам тебя найдет и скажет: «Лес шумит». Что бы ни случилось — ты не комсомолец, комсомольцев и партийцев не знаешь. Прощай. Не вешай головы. Ты нужен Родине тут.

Ефим Щепет крепко обнял Володю, и они расстались.

Советские войска по тактическим соображениям за Кондраковку не дрались и отошли через поселок на Ужовку минувшей ночью. А утром, чуть забрезжил рассвет, в Кондраковку ворвались гитлеровцы.

И вот Вовка — осведомитель партизанского отряда — сидит у чердачного окна и наблюдает, сколько проходит на восток вражеских войск, танков, орудий…

К полудню на улицах поселка появились самые разномастные легковые машины, грузовики, груженные чемоданами и ящиками. Машину сновали по улицам, въезжая во дворы лучших домов. Офицеры входили в дома по-хозяйски, нахально, выгоняя хозяев. За ними денщики тащили чемоданы и узлы.

«Эти, наверное, на постой, жить у нас намереваются», — заключил Володя и, спустившись с чердака, осторожно вышел на улицу разведать; что происходит в поселке.

Эсэсовский отряд и впрямь обосновывался в поселке, видимо, не на одну ночевку. Над зданием поселкового Совета стал болтаться флаг со свастикой, которая при колебании его извивалась, словно какая-то черная многоголовая гадина. Над крыльцом появилась вывеска «Комендант», и из новоявленной комендатуры то и дело выходили гитлеровцы. Заборы и столбы запестрели различными приказами.

Населению предлагалось немедленно сдать оружие, в течение суток сообщить комендатуре о скрывающихся большевиках, комсомольцах и советских работниках. Запрещалось, кажется, все: брать воду из колодцев, останавливаться и заглядывать в окна домов, где живут эсэсовцы, появляться на улице без неотложного дела, выходить из поселка и входить в него без пропуска, держать без разрешения скот и птицу, петь русские песни, закрывать ворота и двери…

Вовка возвращался домой из своей первой разведывательной вылазки уже в сумерки. Из предосторожности парень пробрался огородами. Маленький домик, в котором он жил с бабушкой и дедушкой, был темен, и Вовка впервые с утра с угрызением совести подумал, что он совсем забыл о напуганных стариках. Рано осиротевшего Володю дедушка Карп и бабушка Глаша очень любили и, встревоженные угрозой нашествия немцев, были так рады тому, что внук в тяжкие дни испытания не ушел от них, остался с ними. А вот он в первый же день беды даже не подумал о них, ушел из дому, не предупредив стариков, и кто знает, как они, вероятно, беспокоятся о нем.

Торопливо перемахнув через забор в свой огород, Вовка побежал было к огородной калитке, но вдруг услышал, что с улицы шумно вошли в их двор немцы. Межой прокравшись к заборчику, он увидел двух дюжих эсэсовцев, входящих в дом. Дворовое окно осветилось ярким мечущимся светом, и мальчик, в несколько прыжков оказавшись у окна, прильнул к нему, следя за фашистами. А они, освещая комнату электрическим фонариком, кричали, вызывая хозяев.

Из задней комнатки вышла бабка Глаша и, ослепленная ярким лучом, закрыла рукою глаза, эсэсовцы прошли мимо нее в двери и что-то кричали на дедушку, чего-то требовали. Вышли они из комнаты, неся дедушкины новые сапоги, ковровую шаль бабушки и шахматный ящичек.

Это были его, Вовкины шахматы, первый приз областного пионерского шахматного чемпионата прошлого года. Эти шахматы были его гордостью. На ящике, на серебряной пластинке, было выгравировано:

«Лучшему шахматисту — пионеру Володе Кравцову. Первый приз».

Шахматные фигуры были искусно выточены из слоновой кости, приятно тяжеловаты, а само поле на ящичке было инкрустировано той же слоновой костью и черным деревом, с красивой золотистой рамкой.

Видеть эту дорогую сердцу вещь в поганых руках фашистов было невыносимо больно. И тут Вовка сделал неосторожный шаг. Он вихрем ворвался в комнату и вырвал ящичек из рук гитлеровца.

Что произошло дальше? Что могло произойти между мальчиком, пускай даже храбрым, гордым, и этими дюжими рыжими головорезами? Мастера пыток и утонченных издевательств, они легко, конечно, выкрутили ему назад руки, затянули их веревкой с длинными концами. Подобрав шахматы и вещи, фашисты, держась за концы веревки подальше от мальчика («…чтобы не пнул звереныш»), вывели его на улицу и направились к комендатуре.

В комнате остались онемевшие от страха старики.

«В первый же день… В первый же день так глупо попасться!» — в отчаянии думал Вовка. В партизанском штабе будут надеяться, что зоркий глаз комсомольца Кравцова считает орудия, танки, живую силу врага, выведывает вражеские военные тайны, следит за предателями, а он… а его волокут на веревке, как жалкую брехливую дворняжку, и весело хохочут. И даже пнуть их невозможно. А что будет в комендатуре?

И Вовка, закрыв глаза, видит себя истерзанным на окровавленном полу. И как хорошо, что Ефим забрал у него комсомольский билет, сказав, что отныне билет его — «это горячее, бесстрашное, честное, гордое русское сердце». «Нет, он ничего не скажет, никого не предаст! Пусть даже…»

Однако Вовку в комендатуре не только не били, но не стали и допрашивать. Ему словно даже обрадовались. Вылощенный эсэсовский офицерик с невероятно вздыбленной тульей фуражки, что должно было подчеркивать надменность духа и «высоту» его расы, побежал с шахматами в глубину здания.

Мальчик хотя и изучал в школе немецкий язык, но сейчас что-либо разобрать, понять в стоявшем вокруг него гвалте ничего толком не мог. Только по нескольким словам и некоторым жестам Вовка стал догадываться, что он представляет интерес для комендатуры не как маленький большевик, а именно как обладатель шахмат.

Так оно и было.

Комендант капитан Эрих Гешке с некоторых пор возомнил себя непревзойденным шахматистом. Этому способствовало то обстоятельство, что в батальоне, которым он командовал, игроки в шахматы проигрывали ему из угодничества и лести, чтобы заслужить его благосклонность и быстрее