Проклятие дома на Перекрестке - Дианна К. Салерни

Я не верю в совпадения. Не в этом доме.

Здесь слишком темно, чтобы разглядывать фотографии в неверных отсветах молнии, и мне не хочется разбудить дядю Мику, включив свет. Так что я пробираюсь через старую детскую, через мастерскую дяди Мики и вниз по лестнице на второй этаж. Морщась при каждом скрипе половиц, – что случается только в моменты затишья между раскатами грома, премного благодарна, Дом-Перекрёсток, – я на цыпочках прохожу в комнату дяди Флинта, закрываю дверь и щёлкаю выключателем.

Конверты с фотографиями подписаны именем того человека, который их заказал: Опал Карфур. Моя бабушка. На некоторых конвертах стоят более ранние года, не 1998-й, но тот, где лежит фотография моей мамы и её кузины, датируется 10 июля 1998-го – накануне того дня, когда пропала Тана.

Здесь есть ещё две фотографии девушек в купальниках, и теперь, приглядевшись повнимательнее, я понимаю, что они не идентичны. Они все немного разные, а одна и вовсе размытая. Тогда ещё не было возможности выбрать лучшие фотки и удалить остальные. Приходилось проявлять всю катушку плёнки, чтобы увидеть, что там получилось. Может, поэтому бабушка Опал – или кто уж там держал фотоаппарат в руках – сделала несколько фотографий одного и того же.

Я нахожу три снимка десятилетней Роуз с её естественными тускло-рыжими волосами, читающей книгу в гамаке. Выглядит она раздражённой. Есть два снимка мамы Винди, ковыряющейся в саду в соломенной шляпе, а ещё…

Я внимательно разглядываю две следующие фотографии. Кто-то снял Бранда и Тану возле пруда с золотыми рыбками. Поза Таны – совсем как на том фото в газетной вырезке дяди Флинта. Наверное, бабушка Опал отдала один снимок из этого набора газетчикам после того, как Тана исчезла. Те фотки, что остались, идентичны, вот только на второй Бранд поставил сестре рожки.

Волосы у меня на загривке встают дыбом.

Один из пальцев Бранда, средний, заканчивается после первой фаланги.

23

Цвет: различные оттенки голубого, иногда с белыми полосами или красными пятнами

Магические свойства: открывает разум новому образу мыслей

Для подзарядки: класть под яркий солнечный свет

Тот человек, которого я встретила на кладбище, – который назвался Давидом Кастеллано и заявил, что он мой отец, – это Бранд Костопулос, брат пропавшей девочки. Меня охватывает ярость. Он обманул меня!

Мгновение спустя следом за этой мыслью приходит следующая: «Вообще-то, не обманул. Я ведь не повелась на его историю. Не полностью».

Я почувствовала, что что-то с ним не так. Он говорил неловко, зажато, заученно. Он говорил слишком быстро, как будто пытался скормить мне информацию, которая бы заставила меня… сделать что?

«Прогуляешься со мной?» – спросил он. И мой гранатовый кулон предупреждающе заревел.

Он не один раз просил меня покинуть кладбище и пойти с ним в лес, примыкающий к развалинам Старого Дома. Он что, пытался обманом заставить меня пойти в то единственное место, куда мне запрещено соваться? Зачем? Это какая-то извращённая месть?

Перебрав остальные фото, я нахожу снимки, на которых мама и её кузины делают то, что обычно делают подростки: плавают, загорают, дурачатся. Я нахожу ещё несколько фотографий, где у мамы волосы забраны кверху, как на том фото, что Давид/Бранд мне показывал. Он тоже здесь есть, обвивает рукой Винди – вот почему он обрезал снимок.

Я запихиваю фотографии обратно в конверт. Значит, Бранд Костопулос разыскал мамин магазин, чтобы поговорить со мной. Зачем? Он что, винит маму за то, что она пригласила Тану посидеть с ними в ту ночь, когда дядя Мика рассказывал страшилку о Старом Доме?

Но Тана уже и так интересовалась Старым Домом, до рассказа дяди Мики, если верить Роуз. Она могла его видеть.

Иногда.

Выключив свет в комнате дяди Флинта, я возвращаюсь в спальню ЭлДжея, где мама всё ещё спит, даже не подозревая о моей ночной экскурсии в начало двадцатого века. Голова у меня тяжёлая от усталости. Такое ощущение, будто я пытаюсь вытянуть одну ниточку из запутанного мотка, ту, которая распустит все узлы и высвободит правильные ответы. Но мне не хватает очень важной крупицы информации. Утром придётся всё рассказать маме и надеяться, что именно у неё в руках находится этот свободный конец.

И что она не придёт в полнейшую ярость из-за того, что я не рассказала ей всё раньше.

(Без шансов.)

Утро наступает рано и внезапно, когда в дверь спальни кто-то резко стучит. Я стону и думаю о том, чтобы спрятаться под подушкой. Мама садится. Дверь распахивается ещё прежде, чем она успевает подойти.

– Эм, – говорит Винди, не извиняясь за вторжение. – Моей маме плохо. Я послала Ривер за Холли. Ты придёшь?

Мама не тратит времени на ответы. Она натягивает штаны для йоги под свою футболку для сна и вылетает из комнаты.

Я сонно одеваюсь и иду на голоса в другой коридор второго этажа. В одной из спален Винди, мама и Холли обсуждают лучший способ поднять кровяное давление занемогшей женщины. Когда Холли выбегает, чтобы принести один из своих особых отваров, и чуть не сшибает меня с ног, я отхожу назад. Самое полезное, что я сейчас могу сделать, это не путаться под ногами.

С рассказом маме о Бранде придётся повременить.

Так что, назад в кровать? Или вниз, завтракать?

Конечно же, завтракать.

Когда я прохожу мимо раскрытой двери спальни Джаспера, направляясь к главной лестнице, он меня окликает.

– Гарнет!

Я останавливаюсь, взвешивая все доводы за и против того, чтобы отвечать. Он меня не видит, но всё равно заговаривает вновь, как будто бы знает, что я всё ещё его слышу.

– Что ты делала ночью в старой детской?

Я возвращаюсь к двери Джаспера.

– А как вы узнали, что я туда поднималась?

У Джаспера самая большая спальня в доме. Она чистая и хорошо освещённая, но отделана так, как было модно в 1960-х. Джаспер сидит в кресле около одного из окон.

– Мне слышно, когда кто-то идёт по лестнице. – Он показывает на стену, отделяющую его спальню от лестницы, ведущей на чердак.

Я не видела Джаспера с того инцидента в библиотеке, и теперь я в шоке от того, насколько ослабевшим он кажется. Нет больше того рослого мужчины, который всех нас повалил на пол. Этот Джаспер сутулится, его плечи выгнулись горбом, а