Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Трясогузка колебался.

— Давай, давай! Время дорого. Мы другой повесим! Получше!

Человек сунул за спину руку и вытащил из-за ремня короткую палку с широкой полосой красной материи, обмотанной вокруг древка. Трясогузка больше не возражал.

Когда они спустились на крышу кочегарки, человек нашел люк и вместе с мальчонкой оказался у котлов. Присели на железной скамейке.

— Меня зовут Кондратом, — сказал человек. — А тебя прошу отвечать быстро и без всяких выкрутасов… Где твоя армия?

— Флаги развешивает.

— Белые?

— Написано на них — «красные»!

— Так, так!.. Раз есть армия, — значит, имеется и штаб. Где он?

— В сгоревшем доме на окраине, где чехи жили… в подвале.

Кондрат чиркнул спичкой, посмотрел на часы.

— Приказ тебе, товарищ Трясогузка! Через два часа собери в штабе всю армию. Флагов больше не вывешивайте — ждите меня. Приготовьте ведро или кастрюлю для краски. Ясно?

Так армия Трясогузки влилась в подпольную организацию города. Той же ночью ребята, выкрасив флажки краской, которую принес Крутов, закончили свою операцию: заменили белые флажки на красные.

Утром город проснулся украшенный в алые цвета. Флажков было не так уж много; пять больших и десятка два маленьких. Но и они придавали улицам радостный, праздничный вид. Лица у людей светлели, и каждый вспоминал, что наступила вторая годовщина Великого Октября.

К полдню колчаковцы сбросили последний флаг — с фабричной трубы. Но праздничное настроение не покинуло город. Люди почувствовали, что Советская власть живет и крепнет, что скоро ни одна вражеская рука не посмеет потянуться к красному флагу.

«Армию» Трясогузки отправили к партизанам. Крутов побоялся, что мальчишки в самый последний момент попадутся в руки колчаковцам. В партизанском отряде они прожили неделю. В глухой лес доносилась канонада. Партизаны уходили куда-то по ночам, но ребят с собой не брали.

А однажды их переодели, посадили в дрезину и помчали к освобожденному от белых городу.

На вокзале собралась толпа встречающих. Вдоль перрона висел огромный плакат. Шурка прочитал его, обомлел и подтолкнул своих товарищей.

— Видали, что написано? — захлебываясь от волнения, спросил он. — «Привет армии Трясогузки!» Это нам… привет!

Когда дрезина остановилась, грянул оркестр. Мальчишек подхватили на руки и стали передавать по воздуху к середине перрона. И вот они, оглушенные и растерянные, оказались в теплых, ласковых женских объятьях. Оркестр умолк.

— Товарищи бойцы армии Трясогузки! — крикнул на весь вокзал Крутов. — Мы радуемся, что вы обрели новую семью. Кончились ваши бездомные скитания! У вас теперь снова есть отец и мать! Растите такими же смелыми и добрыми, какими вы были в труднейший для вас и для нашей Родины год!

Ребята слушали и не понимали. Они не знали, что еще вчера решилась их судьба.

Женщины, которых армия Трясогузки снабжала пищей, задумали усыновить беспризорников. Но Крутов опасался, что ребята не захотят разлучаться. Тогда нашлась женщина, которая попросила отдать ей всех четверых мальчишек.

Сейчас она стояла впереди восьмидесяти семи бывших пленниц и по очереди целовала ребят…

Через тридцать лет

До революции это был захудалый уездный городишко с полукустарным металлообрабатывающим заводом на окраине. Две войны — империалистическая и гражданская — хотя непосредственно и не коснулись городишка, но понизили его в ранге. И превратился он во что-то среднее между маленьким поселком и большой деревней. Заводская труба давно перестала пачкать небо и землю жирными хлопьями сажи. Все, что можно было отвинтить и утащить из цехов, было отвинчено и утащено.

Бывший хозяин завода слал из Брюсселя проклятия на головы большевиков. А рабочих раскидало по всей России. Осталось в поселке десятка два металлистов. Они растворились среди прочего населения. Одни пооткрывали мастерские: выделывали зажигалки, лудили и лаяли старые кастрюли. Другие подались к земле: пахали и сеяли, как заправские хлеборобы.

Но родные места незримыми нитями притягивают к себе людей. И постепенно в поселок стали собираться старожилы. Ехали поодиночке и семьями. Отдирали от окон прогнившие доски. Скрипели заржавленными петлями дверей. Полетела вниз поросшая мохом дранка. На прохудившиеся крыши накладывали временные заплаты.

Переночевав ночь-другую в пропахшем тленом и плесенью доме, приезжий, если он был из рабочих, обязательно шел навестить завод.

На стропилах сидело и недовольно каркало воронье. Бурьян пробился в цеха. Даже кучи старых железных опилок поросли зеленью.

И тяжело становилось на сердце. Казалось, нет такой силы, которая могла бы вдохнуть жизнь в разрушенный завод…

Однажды маленький, словно игрушечный паровозик, носивший сразу два насмешливых прозвища: «кукушка» и «подкидыш», привез в поселок с узловой станции небывалых посетителей.

Готовясь к XVI партийной конференции, партия разослала по стране комиссии, чтобы на месте изучить возможности восстановления промышленности. Одна такай комиссия и заглянула на заброшенный завод.

Этим же поездом приехал в родной поселок большевик Ануфрий Хромов. Приехал, можно сказать, прямо с фронта. Настоящих фронтов к тому времени уже не существовало. Все иностранные войска были выгнаны с территории советского государства. Но в Средней Азии еще скакали по дорогам банды басмачей. С ними и воевал Ануфрий последние годы. После ранения его демобилизовали. И вот он прибыл в поселок.

Комиссия прямо с вокзала направилась к руинам завода, а Хромов пошел к дому. Не знал он, стоит ли двухоконная лачуга, построенная дедом, или подгнила и завалилась набок, как старый гриб. Но это его не беспокоило. Возвращался он хозяином целой страны. Ему ли заботиться о жилье!

Улицы изменились мало. На середине спокойно кудахтали и купались в пыли испуганные автомобилем куры. Лаяли дворняжки из-под глухих ворот. Курлыкали «журавли», вытаскивая из глубоких колодцев ведра со студеной водой. Пахло печеным хлебом. Где-то рядом отбивали косу.

Ануфрий посмотрел в ту сторону. Звук доносился из небольшой деревянной будки, примыкавшей к забору. За забором стоял знакомый дом. Когда-то в нем жил слесарь Боровиков. Хромов работал с ним на заводе и был в приятельских отношениях. Боровиков сильно прихрамывал.

Одна нога, сломанная в детстве, на всю жизнь осталась короче другой. В армию его не брали. И все же Хромов почему-то не надеялся встретить Боровикова. Но, заглянув в будку, Ануфрий увидел его.

Боровиков сидел на низком табурете перед крохотной наковальней, укрепленной в торце чурбана, и выгибал желобок из жести. Молоток ритмично постукивал по железу, как при отбивке косы.

— Здоро́во, друже! — сказал Ануфрий и улыбнулся. — Никак ты в кустари заделался?

Боровиков приподнял голову с рыжей, задранной вперед бороденкой. Он узнал приятеля и, отложив молоток, протянул костистую руку.

— Жив?

— Как видишь!

— Насовсем приехал или за домом?

— Что там дом!