Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Понял Савва Лукич, что кроется в этих словах какая-то тайна.

— А нужно ли народу это? — спросил он.

— Во как нужно! — ответил Трофим и провел ребром ладони по горлу. — Сам посуди: царя скинули, а что изменилось? Много ты картин нарисовал при Временном правительстве? Вместо одного — сто царьков во дворце засело! Ты, небось, и не знаешь, с кого теперь портрет рисовать?

— Э-э! Я отрисовал уже… Песенка моя спета…

— Ничего! Вот станешь по-настоящему свободным художником, — другое заговоришь! Потерпи чуточку да помоги капельку…

На следующий день Трофим Егоров переселился к Савве Лукичу. И заказ принес он художнику. Пошутил, выкладывая на стол куски кумача:

— Вчера мы помешали тебе с богатыми заказчиками договориться. Потерял ты работенку из-за нас. А чтоб зла не помнил, — вот тебе другая работа. Против красных знамен ничего не имеешь? Сейчас они народу нужней хлеба!

Так и повелось с того дня: Трофим сидит у окна, наблюдает, как караул у Зимнего дворца сменяется, какие полки службу несут, чем вооружены солдаты, а Савва Лукич за столом работает. Руки у него трясутся, глаза видят плохо, а на душе спокойно и светло. И выводит он самым красивым шрифтом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» или: «Долой министров-капиталистов!» Были и короткие лозунги: «Вся власть Советам!»

— А что это за Советы? — спрашивал Савва Лукич.

— Власть народная! — отвечал Трофим.

Дней через пять Егоров ушел, и не видел его Савва Лукич до того самого вечера, когда, разбуженный близкой перестрелкой, накинул он пальтишко и выглянул из парадной на Миллионную.

По улице к темному дворцу бежали люди. Выстрелов больше не было. Старый художник поплелся к площади и вдруг остановился, ослепленный потоком лучей, хлынувших из дворцовых окон.

— У-р-р-а! — понеслось со всех сторон.

Старика стиснули и втащили по широкой лестнице, устланной коврами. Проходы и комнаты дворца были уже забиты рабочими, матросами, солдатами с красными полосками материи на шапках. Ликующе гудело под сводами эхо восторженно ревущей толпы.

По коридорам вели обезоруженных юнкеров. Где-то хлопнул одиночный выстрел. Потом в толпе закричали: «Временных ведут!»

Но Савва Лукич не увидел арестованных министров. Его носило течением из одного зала в другой, пока не выбросило в просторную комнату. Здесь стоял густой надсадистый хохот. Вокруг широкого кресла сгрудилось человек двадцать.

— Новый царь — Трофим Егоров! — объявил кто-то басом.

Толпа впереди художника поредела, и увидел он знакомое задорное лицо с заячьей губой. Трофим сидел на царском троне. В левой руке он держал винтовку.

И прошибла старика слеза. Стоял он и плакал тихонько, маленький, согнутый временем и жизнью человек.

— Чего плачешь, дед? — спросил солдат, случайно обернувшийся к художнику.

Люди вокруг замолчали. На старика глянула вся комната. Посмотрел и Трофим.

— Савва Лукич! Ты чего?.. Радуйся! Смотри — твоя картина! — Трофим потряс знаменем. — Дворцы берет!

Художник смахнул дрожащей рукой слезы, и будто прояснилось у него в глазах. Как-то разом охватил он взглядом трон, Трофима, знамя. И увидел он перед собой сказочно прекрасное полотно и подпись внизу: «Его Величество Народ — на троне».

Чувствовал Савва Лукич, что эту картину ему уже писать не придется. «Ничего, напишут другие! — подумал он. — Я свое все-таки сделал!» И он еще раз внимательно, любовно посмотрел на знамя и на буквы, выведенные его рукой.

Армия Трясогузки

Эти странные флажки почти одновременно попали в два штаба: один — к колчаковскому генералу, второй — в штаб подпольщиков к старому большевику Крутову. Тот и другой флажок были из белого батиста с одинаковыми надписями. На одной стороне виднелось по диагонали слово «Красный», на обратной синели два слова: «Армия Трясогузки».

Генерал брезгливо взял из рук адъютанта флажок, посмотрел на корявые буквы, выведенные чернильным карандашом, спросил сквозь зубы:

— Что за армия Тря-со-гуз-ки? Кличка партизан?

— Почерк детский, ваше превосходительство, — робко заметил адъютант.

— Грамотность этих скотов до старости остается на детском уровне. Ваша догадка лишена основания… Сколько пострадало вагонов?

— Под откос свалились пять вагонов и паровоз, — доложил адъютант. — Флажок был воткнут рядом с болванкой, из-за которой произошла авария.

— Пять вагонов и паровоз! — повторил генерал. — Вот вам и детский почерк!

Он взял карандаш, придвинул к себе донесение об аварии и наложил резолюцию: «Путевого обходчика расстрелять».

А в это время тот самый путевой обходчик, чья жизнь была зачеркнута генеральским карандашом, сидел у Крутова в маленькой комнате. Для оставшихся в городе большевиков она служила подпольным штабом, а официально именовалась «жестяночной» мастерской. Днем Крутов паял ведра, чинил кастрюли, а вечером лил пули и ремонтировал оружие.

Крутов с любопытством рассматривал флажок.

— Белый! — сказал он. — Как-то оно не вяжется… Может быть, он случайно оказался там и никакого отношения к аварии не имеет? Играли ребятишки, да обронили…

— Нет, Кондрат! — возразил обходчик. — Тут случайностью не пахнет. Там было два флажка. Один колчаковцы нашли, а этот я тайком подобрал. И воткнуты они были по обеим сторонам болванки, на которую ночью наскочил поезд. Умысел тут явный!

— Умысел, умысел! Глупый умысел-то! — ответил Крутов. — Какой умный человек устроит ловушку и флажками ее украсит? Да еще с такой дурацкой надписью: «Армия», и не какая-нибудь, а «Трясогузки»! Ишь, какой Наполеон нашелся! А и дел-то наделал: пустые вагоны под откос пустил да тебя под удар поставил! Тебе больше на дорогу являться нельзя! Исчезай! Отправляйся к партизанам на сто шестую версту. Да не мешкай!.. А флаг оставь…

Когда обходчик ушел, Крутов еще долго рассматривал флажок и обдумывал странное происшествие. Он знал всех оставленных в городе подпольщиков, имел постоянную связь с партизанами. Никто из них не мог без его ведома совершить диверсию. Чье же это дело в таком случае? Что за Трясогузка объявилась на железной дороге?..

Через несколько дней произошла еще одна история. О ней узнали не только в двух штабах, но и во всем городе.

На той улице, где располагался штаб генерала, стоял одноэтажный домик. Его приспособили под кухню — готовили еду для высших офицеров. И вот утром заложил истопник дрова в плиту, зажег бересту. Дым повалил наружу. Открыли двери, окна. Плехнули в плиту керосину. Занялись дрова. А через пять минут громыхнуло в стене, разбросало кирпичи и убило генеральского повара.

Стали доискиваться, отчего взорвалась плита. Залезли на крышу и нашли у трубы точно такие же флажки. Только их теперь было не два, а три.

Генерал вызвал офицера из разведотдела и приказал найти Трясогузку. Крутов со своей стороны принял меры,