Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Савва Лукич секунду смотрел на изодранное полотно, потом стал догонять человека с заячьей губой. Настиг он его у Летнего сада. Метров двести они пробежали вместе. Человек плюхнулся на скамейку, застонал, пригнул голову к коленям. Художник, задыхаясь, сел рядом.

— За что ты жизнь мне портишь? Что ты меня вечно преследуешь? — дрожащим голосом спросил Савва Лукич.

Человек чуть распрямился и взглянул затуманенными болью глазами. Что-то вроде усмешки пробежало по его лицу.

— Аа-а… Художник… — произнес он. — Что, опять в околоток отправишь?.. Нет, не выйдет! Лизоблюд несчастный! Малюет царские морды! Плевал на тебя царь! И на твои картины — тоже! И народ плюет на них — вот что главное! А хочешь, чтобы уважали твой труд, — рисуй для народа! Вот нарисуй, как расстреляли нас сегодня! Да куда тебе!..

Домой вернулся Савва Лукич ночью. Где его носило все это время, — он не помнил. Зажег он свет и сел у стола, уставившись невидящим взглядом в угловатый осколок зеркала, прислоненный к стене. Художник смотрел на свое отражение и не понимал, что это за мертвенно-бледное лицо выглядывает из стены. Потом сознание прояснилось и он узнал себя. Седая щетина на подбородке, мешки под глазами, смертельная тоска в зрачках. «А морщин-то! Боже мой! Сколько же тебе лет, Савва Лукич? — спросил он придушенным голосом и вслух подсчитал: — В том веке пятьдесят три да в этом четыре… Итого пятьдесят семь! Да ведь ты уже старик, Любимов! Пора и честь знать!» И посмотрел он на крюк, торчавший над окном. И повесился бы той ночью «свободный» художник, да по бедности не нашлось в его комнате ничего такого, что можно использовать вместо веревки.

Утром вспомнил он, что ждет его витрина на Гороховой, и поплелся к лавке, а перед глазами маячило лицо человека с заячьей губой, слышался его голос: «Народ плюет на твои картины!» «Верно! — рассуждал Савва Лукич. — Плюет. А на витрины не плюет. Значит, они нужны народу? Ну, и будем украшать витрины!» Улыбка вышла у него горькой, вымученной, но на душе посветлело даже от такого маленького утешения.

И вошло у художника в привычку спрашивать у себя перед каждым делом: «А нужно ли это народу?» Запали в душу тяжелые, как камни, слова человека с заячьей губой и бродили где-то там, внутри, рождая новые, смутные чувства и мысли. Но туго они рождались, с муками. Сказывалась вся прошлая холопья жизнь. Годы прошли, прежде чем оформились эти новые чувства и мысли. А проявились они неожиданным образом.

Случилось это уже после того, как февральская революция вытряхнула царя из Зимнего дворца.

Сидел как-то раз Савва Лукич на кровати, готовился снять ботинки и лечь спать. Вдруг в дверь стукнули, да так, что чуть не выскочила нижняя филенка. Кто-то с размаху бил ногой в дверь. Слабый запор заскрипел и отскочил. В комнату ввалились трое подвыпивших молодцов.

— Здоро́во, старик! — гаркнул один из них. — Дело есть! Ты ведь этот самый, маляр? Так, что ли?

— Маляр, если вам нравится так называть меня.

— А ты не обижайся, дед! — сказал второй. — Мы люди вольные — как хотим, так и называем. И ты нас хоть разбойниками величай, — не обидимся! А дело вот какое: принесли мы тебе срочный заказ на десять флагов.

Савве Лукичу сунули кусок бумаги, вырезанной в форме двухвостого флага. На одной стороне было написано: «Анархия — мать порядка», с другой смотрел на художника череп с оскаленными зубами.

— Фон черный, — объяснил третий молодчик. — Буквы и кости — под серебро, чтоб блестело и в дрожь бросало! Вот залог!

На кровать рядом с Саввой Лукичом упали три крупные бумажки. Он равнодушно посмотрел на них и задал привычный вопрос:

— А нужно ли это народу?

Молодчики переглянулись.

— Ты вот что, — угрожающе сказал первый, — болтать о народе предоставь большевикам и Ленину. Они мастаки на это! А нас с ними не путай! Ты — свободный, художник и мы — свободные х-художники! Делай, что говорят, а не то худо будет!

— Стар я, чтоб пугаться, — сказал Савва Лукич. — Чем ближе к смерти, тем лучше… Не приму я ваш заказ.

— Ты понимаешь, с кем говоришь? — ощерился молодчик.

Голова у него втянулась в плечи, руки приподнялись.

— А что с ним болтать! — возразил другой. — Бери его! Запрем в нашем штабе, всыплем горячих — за ночь сделает!

Савву Лукича сдернули с кровати, потащили на улицу. Он и не сопротивлялся: где ему было упираться, когда в него вцепилось шесть здоровенных рук, привыкших к такой работе. У выхода молодчики приняли более пристойный вид. Двое подхватили художника под руки, третий встал сзади. Предупредив, чтобы Савва Лукич не вздумал кричать, они распахнули дверь и вышли на Миллионную.

Здесь уже не было так оживленно и празднично, как несколько месяцев назад. Сновали люди подозрительного вида, которые при царе сюда и носа показывать боялись. На углу стояла группа мужчин, одетых просто, по-рабочему.

Савва Лукич окинул их быстрым ищущим взглядом и заметил человека с заячьей губой. Когда окруженный анархистами художник поравнялся с рабочими, он остановился и крикнул:

— Спасай, мил человек!

Задний анархист ударил Савву Лукича по шее. Но рабочие повернулись на крик, увидели, что трое молодчиков куда-то старика тащат, и поспешили на помощь. Анархисты бросили Савву Лукича и завернули за угол.

— Опять ты, отец, мне встретился! — удивился человек с заячьей губой. — Куда это тебя волокли?

— Приключилась история, — ответил Савва Лукич. — Спасибо — выручил. Хотели меня заставить заказик один выполнить, да смекнул я, что опять ты топтать его будешь. Скажешь, что народу такие флаги не нужны, и заплюешь старика.

— Что за флаги?

— Черные… «Анархия — мать порядка».

Рабочие рассмеялись.

— Молодец, что отказался. Далеко живешь? Давай мы тебя проводим, чтобы анархия порядок с тобой не навела!..

Вошли рабочие в комнату художника.

— Теперь познакомимся! — сказал человек с заячьей губой. — Трофим Егоров.

Осмотрел Трофим комнату, покачал головой.

— Немного ты на царских портретах заработал, — сказал он и хотел добавить что-то еще, но один из рабочих подошел к окну и подозвал товарищей.

— Смотрите-ка! Чудесный видик! Как раз то, что нам надо!

Трофим приблизился к окну, взглянул влево — на дворец, вправо — в сторону Марсова поля. Рабочие многозначительно перемигнулись.

— А что, отец, — спросил Трофим, — не пустишь ли ты к себе в комнату квартиранта на время? Мы, конечно, заплатим. И от всяких