Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

спиной солнце. Небо было удивительно глубоким и лазурным. Никакие военные невзгоды не отражались на нем. Зато земля морщилась складками брустверов, щетинилась рядами колючей проволоки. Покрытая тифозной сыпью воронок, земля просыпалась, сожженная и безрадостная.

Такие же хмурые, безрадостные, землистые лица солдат окружали Федора. Он сидел на стакане из-под артиллерийского снаряда и слышал, как обнаглевшие крысы возились за дощатой обшивкой траншей.

— А что, товарищи? — спросил Федор. — Долго вы еще собираетесь кормить вшей и крыс?

— Ты не умничай, а выкладывай, что в Питере делается! — негромко, но веско сказал солдат с георгиевским крестом на груди.

— Делается вот что! — ответил Федор. — Керенский готовит новое наступление на фронте, чтобы выслужиться перед капиталистами Англии и Франции. А большевики выпустили манифест! И говорится в нем: конец войне, хватит солдатскую кровь проливать! Пришла пора скинуть Временное правительство! Скинуть силой! Скинуть оружием!

— Это что же? Одну войну кончать — другую начинать? — спросил тот же солдат с крестом. — Что в лоб, что по лбу получается!

— Нет, не получается, дорогой товарищ! Когда ты свой штык с запада на восток повернешь да всю страну прочешешь, да всяких гнид подавишь, — тут и конец войне! А в этих окопах конец один — в землю! И прикинь еще — за кого ты здесь воюешь?.. А там — за себя, за свою семью, за жизнь! Мира ты хочешь? Земли ты хочешь? Не на могилу, а под плуг, под огород твой! Вот на какую войну зовут тебя большевики!

— А с немцами что прикажешь делать? — продолжал спрашивать солдат. — Штык-то повернешь назад, а немец тебе промеж лопаток!.. В спину-то оно бить куда удобнее!

— Брататься надо, товарищи! — ответил Федор. — В тех окопах тоже рабочие и крестьяне сидят. Поймут!

— А ты им скажи, если язык знаешь! — ехидно предложил солдат. — Есть там у них снайпер, он с удовольствием с тобой побалакает!

— Язык я знаю один — пролетарский! — отрезал Федор. — Он всем угнетенным на земле понятен. Вот он, наш язык! — И Ветров выдернул из котомки кумачовое полотнище с белыми буквами. На флаге было написано по-русски и по-немецки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Солдаты внимательно осмотрели флаг, шевеля губами, по складам прочитали надпись.

— Ты не нам, ты немцу покажи! — не унимался солдат с крестом. — С немцем сподручнее через винтовку толковать.

Вокруг Федора зашумели. Он пока не понимал, кого поддерживают солдаты.

Вдруг сзади артиллерийского окопа из траншеи послышался спокойный баритон:

— Браво, георгиевский кавалер! Ответ, достойный русского солдата.

У входа в окоп стоял подполковник. Федор узнал в нем офицера, которого видел ночью с тендера паровоза. За подполковником появились пять — шесть штабистов и несколько солдат из охраны.

У Федора налились скулы, напряглись руки и ноги, но он не тронулся с места, даже не прикоснулся к раскинутому во всю длину флагу. Не двигались и солдаты. Ветров не рассчитывал на их помощь. Он не сомневался, что его схватят.

— Что ж, товарищ большевик, не повезло! — с расстановкой сказал подполковник и подошел поближе. Сопровождающие тоже шагнули в окоп. — Слава богу, смертная казнь снова существует в армии, — продолжал Юсупов. — А так как брататься с вами мы не намерены, то… Вы понимаете?

— Я-то понимаю! — ответил Федор. — Хотел, чтобы и они поняли…

Он обвел взглядом солдатские лица и не встретил ни одного ответного взгляда.

— Вы намекаете на то, что не успели сагитировать их? — с холодной вежливостью спросил подполковник. — Хорошо, я вам дам время… Кстати, это избавит меня от необходимости применять крутые меры. Пятнадцать минут, с полной выкладкой, на бруствер. Это вас устраивает? Можете говорить любые речи! Захватите и ваш флаг — он вам пригодится, чтобы осуществить идею соединения с пролетариями на том свете!

Подполковник обернулся назад и приказал сопровождавшим его солдатам:

— Помогите собраться товарищу большевику!

Солдаты выскочили вперед и, окружив Ветрова, выжидательно уставились на подполковника.

— Да-да! — подтвердил Юсупов. — Как в старые добрые времена, — под ружье с полной боевой выкладкой!

Тут только дошел до Федора смысл слов подполковника. Бытовало в царской армии такое наказание: провинившегося солдата снаряжали в полную походную форму и заставляли часами стоять по стойке «смирно» с винтовкой, взятой на плечо. Проходило три — четыре часа, ноги и руки у солдата затекали, и он падал без сознания на землю. Подполковник был милостив: он ограничил наказание пятнадцатью минутами. Но зато Федор должен был стоять на бруствере на виду у противника.

Солдаты из охраны штаба схватили его котомку, вытряхнули брошюры на дно траншеи, торопливо набили мешок сырым грязным песком и помогли Ветрову просунуть руки в лямки. Юсупов взял у ближайшего солдата винтовку, предусмотрительно разрядил ее, надел штык, собственноручно нацепил на него флаг и подал винтовку Федору.

— На бруствер шаго-о-ом марш!

И Федор пошел по круглому окопу к передней стенке мимо солдат. Большинство стояло потупясь и смотрело вниз, на по́лы обшарпанной, испачканной шинели Федора. И только солдат с крестом не опустил голову. Но Ветров прошел, не взглянув на него. Солдат перекрестился и вытащил из кармана часы на толстой медной цепочке.

Ступив в нишу, Федор приподнялся над окопом, уперся руками в землю и выпрыгнул наверх. Впереди лежала нейтральная полоса. Солнце разогнало утреннюю дымку. Отчетливо виднелись козлы с колючей проволокой. Курилась труба немецкого блиндажа. Кольнула в глаз стеклянная искорка бинокля: кто-то смотрел в сторону русских позиций, и, может быть, чей-то палец уже коснулся спускового крючка. И в какую-то долю секунды Федор понял, что он не должен умереть, не выполнив партийного задания, что он обязан использовать для этого даже свою смерть. Он встал во весь рост, вскинул на плечо винтовку с красным флагом и обернулся к солдатам. Теперь все смотрели на него.

Подполковник прислонился к обшивке окопа и наблюдал за ним со спокойным, холодным любопытством. Так смотрит на сцену не очень заинтересованный зритель. Солдаты из охраны глядели исподлобья: одни с сожалением, другие тупо, без всякого выражения. Солдат с крестом, зажав в руке луковицу часов, смотрел склонив голову, будто прислушивался к тиканью механизма. Увидел Федор и глаза гармониста. Всегда флегматичные, ленивые, они на этот раз были невыразимо ясными, говорящими. «Держись, друг! — читал в них Федор. — Умри, но так, чтобы твоя смерть родила двадцать настоящих жизней!»

— Что, голубчик, отвернулся от немцев? — спросил подполковник. — Трудно в глаза смерти смотреть?

— Смерть не там, смерть — здесь! — ответил Федор. — Когда я смотрю на тебя, подполковник, я смотрю на смерть! На смерть не только мою, но и на