Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

думать, как жить, где ночевать, на что еду покупать — и ничего путного не выдумал. Устроился разносчиком в булочную, бегал по городу с лотком горячих булок и пышек на голове и зарабатывал гроши на пропитание. А в душе крепко засели и Миллионная, и заманчивое слово «живописец».

Был он теперь свободным человеком, но если сказать откровенно, то у барина, пожалуй, жилось ему радостнее, особенно последний год, когда приходил художник. Теперь было не до красок и карандашей. К вечеру Савка так уставал, что не мог шевельнуть ни рукой, ни шеей. Они распухли и ныли, будто весь день по ним лупили палкой.

Булочная находилась на Мойке. Савка, получив лоток, в первую очередь бежал по соседним домам, звонил с черного хода в богатые квартиры и передавал товар нарядным молоденьким горничным. То, что оставалось, он разносил по дворам и продавал случайным покупателям.

Каждый лоточник имел «свои» улицы. Переступать их границы было рискованно. Но однажды Савка решился нарушить неписаный закон булочников. Миллионная была рядом. Туда и завернул он с лотком на голове.

Произошло это днем. К дворцу катились лакированные кареты. Стройные гвардейские офицеры звенели шпорами. Шуршали шелком богатые женские платья. На этой улице даже пахло по-другому — каким-то ароматом повеяло на Савку, когда он, пройдя шагов десять, остановился и широко открытыми глазами впитывал в себя чарующее великолепие Миллионной.

Вдруг кто-то сильно стукнул по лотку. Сдобные булочки, замысловатые крендели, пышки — все это поскакало, покатилось по мостовой. Савка обернулся. Перед ним стоял такой же мальчишка-разносчик.

— Ты что, з-з-заблудился? — ехидно спросил он.

Савка растерянно посмотрел на румяные булочки, валявшиеся вокруг. Одну из них уже переехало колесо кареты, и лежала она грязная, раздавленная. К другой потянулся носом откормленный, лоснящийся господский пес, которого прогуливал на цепочке дворник с белым передником.

Мальчишка захохотал.

— Вперед наука! Больше на Миллионную не сунешься!

Савку охватила отчаянная ярость. Он треснул мальчишку пустым лотком по голове. Еще… Еще раз…

— Сунусь! Сунусь! — приговаривал он. — И жить здесь буду! Понял?

Началась потасовка. Но перед драчунами, как из-под земли, выросла фигура полицейского. Мальчишки расцепились и бросились в разные стороны.

В булочную Савка больше не вернулся — боялся, что хозяин изобьет его до смерти за потерянный товар. Было у Савки копеек сорок. На эти деньги он сумел протянуть неделю. Ночевал в ночлежке, питался колбасными обрезками, которые за бесценок продавались в лавках перед закрытием. А когда кончилась последняя копейка, счастье улыбнулось ему.

Нанялся он за пятиалтынный вымыть окна и вытереть пыль на витринах в одной из богатых лавок на Петроградской стороне. В витринах лежали бутафорские головки сахара, связки сосисок и колбас, бруски масла, морковь, свекла и другие овощи, искусно сделанные из дерева и картона. Наведя чистоту, Савка принялся раскладывать бутафорские украшения. И заговорила в нем художественная жилка. Получились не витрины, а натюрморт, выполненный со вкусом.

Хозяин удивился, дал мальчишке полтинник и послал с хвалебной запиской в соседнюю лавку. Так Савка приобрел профессию. Стал он, говоря сегодняшним языком, художественным оформителем витрин. Платили ему немного, по он уже не голодал, снял у старухи на Мало-Посадской улице угол, переселился из ночлежки и начал себя величать свободным художником. И казалось ему, что вскоре накопит он денег и сбудутся его мечты и о живописи, и о Миллионной.

Но годы летели, а Савка все возился с бутафорскими сырами и деревянными овощами, и деньги в его шкатулке, приобретенной за гривенник на базаре, прибывали медленно.

Удивительная вещь — время. Чем хуже живет человек, тем длиннее кажутся дни и короче годы. Не знает он, как скоротать сутки. А оглянется, — десяти лет как не бывало. И куда они делись, — неизвестно. Ушли, не оставив следа, истраченные по мелочам, неприметные, серые, тусклые.

Так и у Савки. Он и сам не заметил, как стал не Савкой, а Саввой Лукичом. А спроси у него, что запомнилось ему за эти годы, — не смог бы он вспомнить ничего интересного.

Впрочем, были два дня, врезавшиеся в память.

Первый день — это когда он вынул из шкатулки накопленные за десять лет деньги и купил краски, кисти и холст.

И второй день. Пошел он со своей картиной на, выставку, организованную в Гостином дворе благотворительным обществом придворных дам. Нес трехлетний труд осторожно, чтобы случайно не уронить. Но никто не посмотрел на картину Саввы Лукича. Его спросили, кто он такой, и, узнав, что он «специалист» по витринам, выпроводили вон. Расшитый золотом швейцар презрительно приоткрыл перед ним дверь галереи.

И забросил Савва Лукич краски и кисти. В поисках выхода из тупика он решил, что ошибался. Он думал, что дорогу на Миллионную откроют ему картины, слава художника. Теперь он был уверен: надо сначала поселиться на Миллионной, а потом уже искать пути к славе.

И снова бутафорские сыры и морковь. Снова экономия на всем ради денег. Но так бы и не скопил Савва Лукич звонких серебряных рублей на комнату на Миллионной, если бы опять не улыбнулось ему счастье.

За неделю до коронации Николая II начали украшать Петербург. Специальный комитет мобилизовал на работу всех, кто хоть мало-мальски разбирался в красках и умел держать кисть в руках. Шили флаги, красили заборы, завешивали полотнищами черные закоптелые брандмауеры[45], рисовали бесчисленные копии царских портретов.

Савва Лукич вначале подбирал и нанизывал на длинные куски проволоки разноцветные флажки. Потом он догадался, что случай дает ему возможность хорошо заработать. В одну ночь намалевал он на большом куске холста фигуру русского самодержца и принес в комитет. Портрет одобрили, выдали художнику пять целковых. Работая по ночам, он успел сделать до дня коронации четыре портрета.

В ночь под праздник пересчитал Савва Лукич свои сбережения и почувствовал какую-то радостную, сладкую слабость. Теперь он, по его расчетам, мог снять маленькую комнатку на Миллионной.

На рассвете он вышел на улицу и пошел посмотреть на свою работу. Ближайший портрет висел на Каменноостровском проспекте. Туда и направился художник.

Стояло раннее майское утро. Улицы были пустынны. Савва Лукич подошел к дому, на котором висел портрет, перешел через улицу, чтобы лучше рассмотреть его. Полюбовался минут пять усатым одутловатым лицом царя с глазами, какие бывают у человека, когда он тужится, и присел на скамейке в садике.

Внимание его привлек подросток, который воровато вывернулся из-за угла с какой-то короткой палкой в руках. Он посмотрел вдоль улицы, встал под портретом и прицелился из палки. А затем произошло что-то непонятное и страшное. На портрете появились синие