Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— О-о! — удивился руководитель делегации. — Уже смонтировали? Мы знаем — русские рабочие умеют трудиться, но так быстро… О-о! Чудеса! Что же в таком случае будет дальше?

— А вот что!

Ануфрий указал гостям на один из флагов с надписью: «Пятилетку — в четыре года!» и… побледнел. Санька забыл исправить букву: в слове «четыре» по-прежнему стояло на конце «и».

— О-о! — повторил руководитель делегации. — А не могли бы вы дать нам в дар этот флаг?

Ануфрий помедлил секунду и решил сделать вид, что не заметил ошибку.

Так и уехал Санькин флаг в Германию.

* * *

Старость, говорят, не радость. Но это не всегда. Когда, оглянувшись назад, человек видит свои следы, видит широкие дороги, на месте которых он когда-то первый проложил тропу, он не жалеет о прожитом и старость ему не страшна. Он свое сделал! И, подводя итоги жизни, он не чувствует ни раскаяния, ни пустоты, ни щемящей тоски.

Именно такая старость наступила для Ануфрия Хромова. Немало следов он оставил за свою жизнь. Это он летом 1928 года прошагал по пыльной захолустной улице бывшего уездного городка. А сейчас здесь вырос город, который приводится в энциклопедии в качестве образцового социалистического города. Это он, Ануфрий, первый спугнул воронье, селившееся в пустых цехах завода. А сейчас за рекой, обросшей бетонными берегами, стоял огромный красавец — комбинат. Это он, Ануфрий, написал на избенке-времянке «Партячейка» и потом возглавил первый состав завкома. А сейчас Хромов был уже директором завода.

Да, он сделал свое. И все же, как ни странно, он иногда чувствовал тоску. И не скрывал этого чувства. В минуту откровенности он говорил своему старому приятелю Боровикову:

— Прожить самому с пользой — это не вещь! Надо, чтобы и дети наши не ушли из жизни бесследно!

Боровиков сочувственно тряс поседевшей реденькой бороденкой и ничего не отвечал: знал он больное место Ануфрия и стремился замять разговор. Но с каждым годом Хромов все чаще и чаще возвращался к мысли о сыне и его судьбе…

Известие о том, что Санька пропал без вести, пришло в 1942 году. Вначале короткую записку из военкомата Ануфрий и его жена приняли с тайной надеждой. Казалось, что такое известие лучше, чем траурные письма, которые десятками приходили в город. Но после войны слова «пропал без вести» превратились в пытку. Те, кто твердо знал о смерти близких, давно пережил горе; горечь утраты с годами улеглась и память о погибших стала светлой и спокойной. А к Хромовым успокоение не приходило. Ждать было неразумно, но и отказаться от надежды не хватало сил. Особенно упорствовал Ануфрий.

«Как же так? — рассуждал он. — Без вести! Не такой Санька человек, чтобы сгинуть без следа!» Припоминались Ануфрию предвоенные годы. В двадцать пять лет Санька стал инженером, работал в конструкторском бюро. На фронт пошел добровольцем. И вдруг — пропал без вести! «Да не может быть!» — уверял себя Ануфрий и строго говорил жене, когда заставал ее в слезах:

— Утрись! И верь — не пропал Санька! Не мог пропасть без толку и без вести! Будет весть! И вот тебе зарок — не уйду с завода, пока не вернется наш Санька!

Годы не считались с зароком Ануфрия. Шел ему уже седьмой десяток. Правда, на вид никто не давал директору больше пятидесяти пяти, и силы у него убывали медленно, но руководить комбинатом становилось все труднее. Вот тогда-то и затосковал Хромов. Понял он, что не дождется сына, не выдержит зарок. С тех пор и стал он с упреком повторять одну и ту же фразу: «Прожить самому с пользой — это не вещь!» Мало ему было своих следов, хотелось, чтобы и следы сына запечатлелись в памяти Родины…

Приближался ноябрьский праздник. На фронтоне главного здания комбината выкладывали из щитов, утыканных электрическими лампочками, цифру 42. В помещении завкома комсомольцы готовили к демонстрации транспаранты.

Возвращаясь из цеха, где только что вступила в строй новая автоматическая линия, Хромов заглянул в завком. Расстелив на столе красное полотнище, паренек вдохновенно выводил буквы призыва: «Семилетку — в пять лет!» Он так увлекся, что и не заметил директора. Хромов постоял у него за спиной, вспоминая, как тридцать лет назад ползал по полу Санька с кисточкой в зубах, как он написал «и» вместо «е»…

В эту минуту в завком зашел секретарь райкома партии.

— Вот ты где! А я тебя по всему заводу искал! Смотри!..

Секретарь вынул из целлулоидного пакета с иностранными почтовыми марками кусок кумача и расстелил его на столе рядом с новой шелковистой материей транспаранта.

— Узнаёшь?

Хромов взглянул на полустертые буквы, и все запрыгало, закружилось перед его глазами. На кумаче было написано: «Пятилетку — в четыри года!» Именно — «в четыри»!

— Друзья из ГДР прислали! — пояснил секретарь. — Пишут, что этот флаг подарили рабочие вашего завода станкостроителям из города Брюлау. Ты не помнишь такого случая?

Хромов не отвечал. Он опустился на стул. Секретарь протянул ему письмо.

«Этот дар мы свято хранили на заводе, — прочитал Хромов.

Когда к власти пришли фашисты, флаг был спрятан в подвале третьего цеха, где коммунисты тайно проводили собрания.

Во время войны с Советским Союзом под этим флагом действовал антифашистский Комитет, в состав которого входили и русские военнопленные, работавшие на заводе. Комитет наладил выпуск невзрывающихся мин, снарядов и бомб. В 1944 году фашистам удалось раскрыть организацию. Они окружили подвал, в котором проходило совещание. Члены комитета сумели продержаться четыре часа, отбиваясь ломами и кирками. Было известно, что за это время один из пленных, по имени Александр Ануфриевич, успел выбраться из подвала и перепрятал знамя. Затем он вернулся к окруженным комитетчикам и погиб вместе с ними.

В этом году при починке заводской крыши флаг первой советской пятилетки был найден на стропилах».

— Так я и знал! — произнес Хромов. — Не может советский человек пропасть без вести…

Секретарь не понял, но что-то заставило его удержаться от вопросов. А старый директор встал, долго смотрел на два полотнища, закрывавших весь стол, и вдруг спросил:

— Смену приготовил? Мне пора в отставку: я своего дня дождался. Этот флаг — как сын родной! Возвратился-таки на завод!..

В первый день

Поселок стоял недалеко от пограничной полосы. И первый же фашистский самолет, перелетевший в то раннее июньское утро через границу, сбросил на него две фугаски.

После оглушительных ударов наступила зловещая тишина. Подброшенные взрывами с постелей, люди высыпали на улицу. Утро