Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

чуть впереди, поблескивало красной полировкой древко знамени пограничников. Девочка подползла к нему, прижалась щекой к гладкой поверхности и, почувствовав прилив сил, быстро преодолела последние метры.

Ее грязная мокрая головенка с заплаканным лицом и слипшимися волосами выглянула из трубы. Даже мать не узнала бы сейчас свою дочь в этом измазанном, измученном существе. Но никто не увидел девочки. Дом смотрел на нее темными глазницами выбитых окон. На крыльце в прежней неудобной позе лежал мертвый пограничник. Поскрипывала дверь, раскачиваясь на сквозняке.

И вдруг Лена вскрикнула. Она увидела на подоконнике в спаленке Торошку. Кот сидел, прикрыв хвостом лапки, с таким видом, будто ничего особенного не случилось, будто пройдет еще пять — десять минут, и хозяева опустевшего дома вернутся — и затрещат дрова в печке, и запахнет жареным мясом, и Лена будет угощать своего любимца лакомыми кусками.

И потянуло девочку домой. Потянуло так, точно сильная рука обняла ее за плечи и нежно и властно повлекла за собой. «Может быть, мама вернулась!» — подумала Лена. Но на крыльце недвижно лежал убитый пограничник, и девочка поняла, что легкого возврата к счастливому прошлому нет, что жизнь повернулась к ней темной, страшной стороной, что за счастье, за право вернуться в свой родной дом надо бороться.

Она выскочила из трубы, потому что повернуться в ней было невозможно, и, толкнув перед собой знамя, снова вползла в узкое круглое отверстие…

Как только в класс вошел Зуев и сел за парту, Андрей Семенович занял председательское место за столом учителя. Он спокойно осмотрел собравшихся. Перед ним сидело одиннадцать человек.

— Все, наверно? — спросил Миронов. — Будем считать, что явка коммунистов стопроцентная, потому что те, кто не пришел сегодня, были в партии случайными людьми… Давайте условимся; если нагрянут фашисты, — мы собрались для того, чтобы выявить коммунистов. Ясно?.. Начнем!

Но начать не удалось. В дверь легонько постучали косточкой пальца. В класс просунулась голова рыжебородого мужчины.

— А скажите, — спросил он, — собрание закрытое или открытое?

Вопрос был неожиданный, и даже Миронов не нашел, что сказать.

— Я это к чему, — пояснил рыжебородый, — если открытое, то кой-кто из беспартийных хотел бы присутствовать…

Андрей Семенович встал из-за стола, торжественно подошел к двери, обнял мужчину и поцеловал его.

— Зовите!

Подождали еще минут двадцать. Народ прибывал. В классе уже собралось двадцать два человека. Двадцать третий принес неожиданное для всех известие.

— Передали по цепочке, — шепотом сказал он, — что принесли знамя! Девочка притащила…

Миронов сам пошел в сквер и долго согревал мокрую, замерзшую Лену, прижав ее к себе. Туда, где сидел он, загородив девочку от ветра, пошли по рукам носовые платки. Андрей Семенович вытер ей лицо, руки. Кто-то прислал свитер. Миронов сдернул грязное рваное платье и натянул сухую одежду на дрожащие плечи Лены.

А через полчаса отделенное от древка знамя, скрытно переходя из рук в руки, достигло школьных дверей. Миронов внес его в класс. На красном флаге золотилась надпись: «Двадцать первая пограничная застава».

Все встали. Зуев тихо запел «Интернационал». Остальные вполголоса повторяли слова гимна.

Лена лежала в кругу незнакомых, но добрых и заботливых людей. Ее накрыли пиджаком. На ноги натянули большие мужские носки с аккуратно заштопанной пяткой. Ласковые руки расчесывали ей волосы. И девочка забылась. Она не заснула. Это было какое-то странное состояние. Напряженные до предела мускулы и нервы расслабились и отдыхали. Она очнулась лишь тогда, когда по цепочке передали новое распоряжение: «Всем оставаться на месте. Когда охрана будет перебита, — бежать поодиночке в лес за бумажную фабрику. Сбор на седьмой просеке».

Из школы по одному стали выходить участники собрания. Они расходились в разные стороны и присоединялись к тем пленным, которые лежали поближе к проволочной ограде. Миронов и Зуев улеглись, у входа напротив часового.

Фашистские автоматчики вышагивали за проволокой, а часовой, стоявший внутри лагеря, позевывал и безразлично смотрел сквозь очки. В соседнем со школой доме завели патефон. Зазвучала музыка из «Лебединого озера». Но она сразу же оборвалась, и пластинка, вылетев из открытого окна, дребезжа, покатилась по булыжникам. За окном громко рассмеялись. Зашипела новая пластинка. Мужской хор грянул «По долинам и по взгорьям». Пластинка, не доиграв, упала на мостовую.

И тут произошло невероятное. В школе распахнулось окно. Из него по плечи высунулся рыжебородый мужчина. Он порывисто выдернул руку из-за спины и замахал красным полотнищем. И мгновенно с разных сторон к проволочному забору кинулись люди. Зуев клубком подкатился к часовому, дернул его за ноги. Миронов ударил фашиста кулаком и вырвал автомат.

Опомнившиеся гитлеровцы поливали сквер пулями. Но пленные успели раздвинуть ряды проволоки и вырваться наружу. Завязалась рукопашная. Из соседнего дома выскочили эсэсовцы. Миронов встретил их огнем из автомата.

А рыжебородый, совсем свесившись из окна, орал что-то восторженным высоким голосом и лихорадочно размахивал знаменем. Вражеская пуля достала знаменосца. Он перестал размахивать рукой, знамя выскользнуло из ослабевших пальцев и полетело вниз. Его подхватили. И все, кто еще лежал в сквере, разом вскочили на ноги. Лену оторвали от земли сильные руки, и она очутилась за оградой и побежала вместе со всеми вверх по пустынным улицам, к фабрике, где начинались густые темные леса.

На седьмой просеке задержались недолго. Страстный грибник и охотник Зуев знал здесь все тропы. Ему и поручил Миронов вести отряд на восток.

Темнело. Долетал отдаленный гром артиллерийской канонады. Восток дымил и алел пожарами. Кончался первый день Великой Отечественной войны.

Жребий

Год назад прямо из зала суда увезли Славку Кузьмина в закрытой машине в тюрьму. Ему дали за хулиганство полтора года. Вступив на железное стремя, привинченное к задку машины, Славка обернулся, посмотрел на своего заклятого врага и сказал сухим громким шепотом:

— Встретимся на узкой дорожке!

Машина тронулась. Милиционер, который вошел в нее сзади арестованного, захлопнул на ходу дверку с зарешеченным окошком. А Дима Ершов — тот, кому адресовал Славка свои последние слова, долго стоял у здания суда и провожал глазами машину.

Он чувствовал и облегчение, и жалость. Конечно, теперь он не будет ходить с синяками и кровоподтеками. Но, с другой стороны, факт остается фактом — парень попал в тюрьму и не без его, Димкиного, участия.

Произошло все из-за Нади Скворцовой. Влюбились два парня в одну девушку. И началась вражда.

Славка был тяжелый, крепко сбитый, горячий парень. А Дима пожиже и спокойнее. Первая драка произошла за околицей без свидетелей. Ершов отчаянно защищался, но противостоять кулакам Славки не смог. Досталось