Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

И тут сзади состава громыхнул взрыв. Все головы повернулись к хвосту поезда. Надя клубком скатилась с насыпи и нырнула в густой, запорошенный снегом кустарник.

Заговорили партизанские автоматы. Белые фигуры кинулись по насыпи к поезду. Паровоз испуганно рявкнул, дернулся, пробуксовал колесами и покатился вперед, набирая скорость. Три вагона остались на месте.

Все шло строго по плану.

Подсеченный очередью, упал с подножки заднего вагона часовой, слетели пломбы с дверей «Культурвагена», надпись разъехалась в стороны вместе с двумя створками, и Ершов впрыгнул внутрь вагона. Началась выгрузка. Каждое знамя было закручено вокруг древка в рулон. И партизаны пока не знали, что это за флаги. Выстроившись в цепочку, люди передавали их по конвейеру в лес, торопясь поскорее закончить операцию.

Командир первым заметил, что план начинает нарушаться.

Вместо того, чтобы мчаться вперед — ко второй засаде, состав, отойдя на полкилометра, остановился. Фашисты повыскакивали из вагонов и побежали назад по насыпи. Половина партизан выдвинулась им навстречу, чтобы задержать до окончания выгрузки знамен. Завязалась перестрелка, но силы были неравные. На одного партизана приходилось по три фашистских солдата. И минут через двадцать поредевшая цепь партизан стала подаваться назад.

Если бы на помощь не подоспела вторая группа, сидевшая в засаде в трех километрах, часть знамен пришлось бы оставить врагу. Но, получив неожиданный удар с тыла, гитлеровцы приостановились и заняли круговую оборону.

Еще десять минут боя — и вагон опустел.

— Все! — крикнул Ершов охрипшим голосом.

Командир выпустил зеленую ракету. Партизаны начали оттягиваться в глубь леса. Фашисты преследовали их, но недолго.

И снова вокруг — лишь деревья да снег. Родной лес окружил партизан и тихо шумел над ними. Шли они прежней дорогой, но не все возвращались на базу. Двадцать семь человек остались на полотне. Троих несли на носилках, сделанных из лыжных палок. У многих белели бинты. Не разговаривали.

До лагеря добрались ночью. Знамена снесли в командирскую землянку и, усталые до изнеможенья, легли спать. У командира остался только Ершов. Они осмотрели знамена. Были здесь флаги, развевавшиеся над сельскими и городскими советами, переходящие красные знамена предприятий, спортивные вымпелы, старые революционные знамена, выкраденные фашистами из музеев. Одни — скромные, из простенькой красной материи с лозунгами, выведенными смешанной с клеем краской. Другие — богатые, тяжелые, поблескивавшие золотыми нитками. С одного из знамен, как живой, смотрел Владимир Ильич.

Были и царские знамена — тоже из музеев — с орлами и косыми крестами.

— Ну, эти можно и не хранить? — вопросительно сказал Ершов.

— Нет, дорогой Дмитрий Иванович! — возразил командир. — Российская история — наша история! Под этими знаменами, может быть, Суворов вел чудо-богатырей…

Он не закончил. Со стороны передового поста донеслись выстрелы.

Трудно поднимались партизаны. Бой и длительные лыжные переходы вымотали все силы. Но надвигалась новая страшная опасность, и люди вставали, терли снегом глаза, чтобы прийти в себя, и надевали лыжи на зудящие от боли ноги.

А близкая перестрелка валами накатывалась на лагерь. Судя по густоте огня, командир определил, что посты ведут бой с большой группой противника. Надо было отступать, пока фашисты не обошли лагерь.

Роздали спасенные знамена, и первые лыжники заскользили в лес, взяв курс на глухие болотистые перелески, тянувшиеся на добрую сотню километров к северу. Лыжниками командовал Ершов, а Сергей Сергеевич остался с десятком партизан в заслоне. Их больше никто не видел в живых.

Около часа лыжники со знаменами двигались по снежной целине. А сзади, постепенно удаляясь, гремел бой. Наконец выстрелы умолкли. Напрасно Ершов и Надя, которые шли последними, оглядывались и прислушивались. Никто из оставшихся в заслоне не догнал отряд.

— Снять головные уборы! — полетела по цепи команда.

Все поняли. Минуту стояли в мертвой тишине, обнажив головы. Падали ленивые, невидимые в темноте снежинки.

И опять все вперед и вперед двигался отряд. Ноги уже не ныли, не болели. Казалось, что их нет вовсе. Ершов чувствовал, что людям надо отдохнуть. Он уже собрался объявить короткую передышку. Но слева вдруг раскололась тьма и лавина пуль обрушилась на лыжников.

— Обошли, гады! — закричал Ершов. — Трое ко мне! Остальные — бегом!..

Залегли три партизана в снег, спасая товарищей. Остальные растаяли во мгле, оторвались от врага. Но ненадолго. Километров через пять фашисты снова догнали отряд и теперь уже слева обрушили на партизан огненный шквал. Падали в снег мертвые. Оставшиеся в живых подобрали знамена и еще раз ускользнули от гитлеровцев.

Упал и Ершов. Пуля прошила ему обе ноги. Кинулась к нему Надя, хотела поднять, да не было у ней сил. Она и сама еле стояла на лыжах.

— Беги, дорогая! — шепнул Дима.

И она побежала. И точно, крылья выросли у ней в этот миг. Обогнав задних, она каким-то чутьем угадала в темноте широкую спину Славки и дернула его за руку:

— Славка! Спаси его!.. Ради меня!

— Где? — спросил Славка и сошел с лыжни.

Но можно было и не спрашивать. Сзади одиноко постукивал Димкин автомат.

Не хотел Ершов ехать на Славкиной спине. Но тот не спрашивал — взвалил его на плечи и стал догонять отряд.

Когда замолк Димкин автомат, гитлеровцы вышли из-за деревьев. Солдат было немного — человек восемь и офицер. Остальные не выдержали бешеной гонки и отстали.

Бледные лучики карманных фонарей побежали по партизанской лыжне, останавливаясь на секунду на убитых.

— Вот это люди! — сказал один из солдат. — Откуда у них силы берутся?

— Вперед! — заорал офицер. — Догнать!

В третий раз гитлеровцы обошли партизан и залегли между деревьев на опушке леса. Перед ними расстилалась большая поляна. Офицер рассчитал точно. Передний лыжник вывел измученных, загнанных партизан как раз на это, свободное от леса место. Когда весь растянувшийся по лыжне отряд вышел на поляну, офицер выпустил одну за другой три осветительные ракеты. Они залили ярким светом и поляну, и партизан, и знамена.

Это была потрясающая картина. Знамена развернулись в пути и теперь плескались красными волнами над цепью полуживых людей. По поляне, спотыкаясь и падая, шла сама история. В одном месте алела цифра 1905. В другом — виднелось знамя с датой 1917 года. Горело золотым огнем «Да здравствует коммунизм!» С красного бархата щурился Ленин. На большом кумачовом полотнище сверкали вышитые ордена. Плыл и двуглавый орел, шевеля раскинутыми на кресте крыльями.

— Огонь! — крикнул офицер.

Его голос долетел и до партизан. Но ни ракеты, ни этот зычный выкрик, за которым должна была