Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Поместье Отто Шиплера издавна носило очень неблагозвучное название, которое в переводе на русский язык означало свинарник. Соседние юнкеры окрестили его так потому, что в поместье никогда не было порядка. Шиплер большую часть времени проводил в городе по делам фашистской партии и вел хозяйство спустя рукава.

После ухода Шиплера в армию за дела взялась его жена — фрау Эльза. Через год поместье преобразилось и даже получило новое название — «Лига наций».

Фрау Эльза гордилась таким названием. Это она первая решила использовать на сельскохозяйственных работах бесплатные руки подростков, попадавших в концлагери со всех концов Европы. Больше того, начитавшись писем мужа, в которых тот с нескрываемым страхом писал о русских партизанах, о тайных организациях, действовавших на оккупированной гитлеровцами территории, фрау Эльза с самого начала сделала для себя серьезные выводы. Она отбирала для работы в поместье мальчишек разных национальностей не старше четырнадцати лет.

Среди десятков маленьких рабов были чехи, поляки и даже французы. Вот почему юнкеры стали называть поместье Шиплера «Лигой наций». Они удивлялись и завидовали фрау Эльзе, которая с удовольствием рассказывала о новых порядках, заведенных в поместье.

— У мальчишек сил, безусловно, меньше, чем у взрослых, — нараспев говорила она, подражая плавному елейному голосу местного проповедника. — Но, во-первых, это легко окупается временем, которое они работают. И, во-вторых, это гарантирует от всяких неожиданных неприятностей. Мальчишки бунт не подымут. Тем более, что говорят они на разных языках.

Так попал к ней и Василь Руденко.

Маленькие пленники встретили его с полным безразличием. Замученные, забитые, они давно потеряли всякий интерес. Их трудно было удивить или взволновать чем-нибудь. Это были автоматы, не способные ни улыбнуться, ни расплакаться.

Они твердо знали, что не завтра, так послезавтра их выволокут из сарая за ноги и зароют в дальнем углу фруктового сада.

И это не особенно тревожило их. Слишком тяжела была жизнь, чтобы бояться смерти.

А Василь еще не утратил человеческих чувств. Правда, он был уже не тем веселым, жизнерадостным пареньком, каким приехал летом 1941 года в пионерский лагерь. Но все же силы его не были сломлены до конца, не совсем исчезла вера в будущее.

Как он попал в плен, Василь не знал. Он очнулся вечером около осинника, в который его забросило взрывной волной. Вокруг стояли солдаты в незнакомой форме. Один из них лил из котелка воду на его голову. Василь сел и огляделся. У дороги дымил перевернутый, обгоревший автобус. Других машин не было. Отовсюду раздавалась чужая речь. Кто-то поставил его на ноги и потащил за шиворот.

А потом… Потом потянулись месяцы кошмаров. Выжил Василь только благодаря постоянной заботе старших товарищей по несчастью. В какой бы лагерь ни попадал он, пленные везде поддерживали его, как могли.

В поместье Шиплера поддержки ждать было не от кого. Здесь Василь очутился в таком положении, когда от него самого потребовалась поддержка. И он это понял, как только вошел в тесный, темный сарай и увидел болезненные, старческие, тупые лица ребят.

* * *

Василя заставили убирать скотный двор. Старший сын фрау Эльзы — рыжий детина с толстыми двойными стеклами очков — привел его в коровник, пнул ногой в железную тачку, показал на вилы, на грязную вонючую солому, а затем поманил Василя пальцем и зашел за угол двора. Василь последовал за ним. Здесь в аккуратно сложенных кучах прел навоз.

Убедившись, что Василь понял, в чем будет заключаться его ежедневная работа, рыжий снова привел его в коровник. В дальнем стойле стояла бурая корова. Она недавно повредила ногу, и ее временно не выгоняли в поле. Рыжий подошел к ней, наклонился, ткнул пальцем в вымя, потом — в свой открытый рот, указал на крюк, вбитый в стену коровника, и сделал жест, будто вешает Василя. После этого рыжий невесело рассмеялся и ушел, а Василь взялся за вилы.

В пять часов прозвенел колокольчик. Василь не знал, что это означает. Но он увидел ребят, которые бежали к сараю, и понял, что ему надо идти туда же. Когда он подошел, появился рыжий. Он принес полведра какой-то бурой жидкости, краюху хлеба и оставил все это на пороге.

Станислав — черноглазый мальчонка, пригнанный в Германию из Кракова, снял со стены поварешку. Остальные взяли с полки алюминиевые чашки и ложки. Каждому полагалось по одной поварешке жидкости. Если повар ошибался и наливал в ведро чуть больше, — остаток шел тому, кто сегодня разливал суп. Но могло и не повезти. Тогда разливальщик получал меньшую порцию.

Ребята назначали разливальщиков по очереди, и каждый втайне надеялся, что именно в его день супа останется больше, чем всегда. Такое чудо происходило очень редко. А был случай, когда разливальщику вообще ничего не досталось.

Сегодня этот случай повторился. Наверно, по́вара забыли предупредить, что прибыл новый мальчишка.

Станислав привычным глазом сразу определил: супа мало. Бледное лицо его покрылось легкой синевой. Когда очередь дошла до Василя, который последним подошел за своей порцией, на дне ведра ставалось не больше поварешки. Рука Станислава дрогнула, но он все же вылил Василю остатки супа. Никто не смел нарушать установившееся правило. Расправа за это была короткой и жестокой: в порыве отчаянной злости товарищи могли заколотить насмерть.

Василь не сразу догадался, какая произошла трагедия: ни в одном концлагере пленные не устанавливали таких правил. Но, взглянув на Станислава, исхудалой рукой вытиравшего холодный пот с синеватого, мертвенного лица, Василь почувствовал неладное и вдруг понял, что товарищ остался без супа. Василь еще не знал о правиле. Он подумал, что Станислав случайно обделил себя.

— Эй! Так не пойдет! — крикнул он по-русски, а потом заговорил на том языке жестов и смешанных фраз, на котором объясняются узники разных стран.

Мальчишки равнодушно выслушали его горячую речь и продолжали с жадностью глотать похлебку. Даже Станислав не проявил ни радости, ни удивления.

Тогда Василь взял его чашку и отлил в нее половину своей порции. Это было замечено всеми, а Станислав впервые задал Василю вопрос:

Ты — русский?

— Украинец.

— Это все равно… Давно в плену?

— Два года.

— Где был?

Василь стал перечислять названия лагерей. Когда он дошел до Освенцима, все повернулись в его сторону.

— И жив остался? — спросил Станислав.

— Как видишь…

— Напрасно: уже не мучался бы… И суп мне напрасно отдал — без толку, у нас у всех одно впереди…

Станислав ударил босой пяткой в землю, скрестил тонкие восковые пальцы на колене и