Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— Стоит твоя хоромина.

— А завод?

— Тоже стоит… Стены стоят, а внутри ветер гуляет: все оттуда вымело. Пустая коробка…

— А ты чего ж смотрел?

— А мне что? Бельгиец-хозяин смылся. Не успел меня в сторожа нанять!

Что-то в этом коротком разговоре не понравилось Ануфрию. Безразличием несло от Боровикова. Он был вроде таким же, каким знал его Ануфрий двенадцать лет назад, и в то же время непонятные перемены произошли в нем.

— Какой же ты сторож! — возмутился Хромов. — Тебе что, политграмоту почитать, что ли? Ты теперь хозяин!

— Ишь ты какой! — скривился Боровиков. — Сразу видно — хозяин! Иди — похозяйничай! А я хозяин только здесь! — Он шлепнул ладонью по наковальне. — Вечером чайку захочешь пить — приходи ко мне: я тебе чайничек мигом соображу. По старой дружбе — недорого возьму!

— И давно ты свою рабочую закалку потерял? — спросил Ануфрий отчужденно и холодно.

— Ты это про что?

— Да вот про эту самую кустарщину! Был человеком, а стал жестяночным спекулянтом!

Боровикова задели эти слова. Он обозлился.

— Ты на солдатском пайке сидел, а я всю войну, да и после нее на своем горбу ехал! Жрать захочешь — не на то пойдешь!

— Выходит, тебе труднее было, чем на фронте?

— А и не легче!

Боясь наговорить грубых слов, Ануфрий не ответил.

— Пока! — бросил он в окошко будки.

— Пока-а! — с вызовом произнес Боровиков.

После неприятной встречи со старым приятелем Хромов шагал взволнованно и быстро. Не дойдя до своего дома, он с полпути резко свернул в сторону и пошел напрямик к заводу. Дом тянул меньше. Все свое будущее Ануфрий видел в заводе. Еще в поезде представлялись ему цеха, наполненные привычным рабочим гулом, чудился запах смазки и металла. Он закрывал глаза и видел станки, литые тяжелые болванки, теплые, только что из-под резца детали. «Неужели завода нет? — думал он, вспоминая разговор с Боровиковым, и недоброе чувство вновь вспыхнуло в нем к приятелю. — Я бы укараулил!»

В конце улицы за деревянным мостом через речку когда-то начиналась заводская металлическая ограда. Сейчас ее не было. Но кирпичные стены цехов стояли на месте. Во дворе на пепелище, оставшемся от деревянного строения, в котором выдавали получку, виднелась группа людей. Это обрадовало Ануфрия — значит, не он один думает о заводе! Хромов подошел к людям, надеясь увидеть среди них знакомых, но сразу же понял, что они не из местных жителей.

— Здравствуйте, товарищ! — приветствовал Ануфрия человек в кожаной тужурке, в галифе, забранном в высокие сапоги. — Что же это вы с заводом натворили? Боев здесь не было! Тишь да гладь, а завода не видать! Хозяйничал бельгийский капиталист — все было на месте! Стал завод нашим, советским, народным — и нет завода: по винтику растащили! Сами у себя решили воровать! Так получается?

— Вы меня за кого принимаете? — раздраженно спросил Ануфрий. — У меня у самого… — он не закончил и стукнул в грудь кулаком, жадно оглядывая кирпичные стены. — Я его двенадцать лет не видел!

— A-а! Вот оно что! — примирительно произнес человек в кожанке. — Значит, без вас тут распорядились? Чисто обделали! И кому понадобилось? Даже кровельное железо с крыши пообдирали!

— Из этого железа сейчас чаи распивают! — ответил Ануфрий.

Человек в кожанке посмотрел на своих спутников.

— Ну, товарищи эксперты, — спросил он, — что в акте запишем? Вычеркнем этот завод из списка или…

— Как это вычеркнем? — вмешался Ануфрий. — Стены есть? Есть! Рабочие под боком? Под боком!

— Да где они, рабочие?

— А я кто?.. Подождите, все, кто жив, соберутся. Посъезжаются отовсюду, как только учуют дымок из трубы!

— А кто и чем дымок этот пустит? Вот в чем вопрос! — возразил человек в кожанке, с явным одобрением подмигивая членам комиссии.

— Чем? — переспросил Ануфрий. — Вот этими руками! — он протянул обе ладони и потряс ими в воздухе. — И потом — что мне с вами спорить? Кто здесь хозяин: я или вы? Мой дед пни корчевал на площадке для завода! Батя первую маевку проводил! Я тут в партию большевиков в пятнадцатом году вступил! А вы кто такие? По какому праву судьбу завода решаете?

— Права у нас с тобой, дорогой товарищ, одинаковые. Прислал нас Центральный Комитет, чтобы посмотреть, подсчитать и доложить на конференции, какими возможностями для дальнейшего подъема индустрии обладает страна, что можно восстановить, а что надо строить заново.

— Вот и доложите Центральному Комитету — наш завод будет восстановлен! — по-военному отчеканил Ануфрий.

Человек в кожанке внимательно и серьезно посмотрел ему в глаза.

— Так сказал?.. — вопросительно произнес он.

— Так сказал Хромов! — ответил Ануфрий. — Можете записать в акт!..

Ануфрий думал, что он не уснет в ту ночь, но ошибся. Не успел он улечься на груде пыльного тряпья, собранного со всех углов дома и постеленного для мягкости на досках кровати, как сон навалился на него и не отпускал до первых петухов.

Разбудил его горластый крикун из соседнего двора. Ануфрий вышел на крыльцо. Поселок еще спал. Цветастый петух стоял на верхней перекладине лестницы, прислоненной к сараю, и поглядывал то на землю, то в темный лаз, ведущий на чердак, где сонно кудахтали куры. У петуха была удивительно яркая окраска. Но не она привлекала внимание Ануфрия. Он смотрел на большую серую дверь сарая. Под краской угадывалось не дерево, а металл. Вместо ручки торчала круглая приваренная к двери скоба. Ануфрий узнал ее. Да и как было не узнать, если он прикасался к скобе бессчетное число раз! Когда-то эта дверь отделяла второй цех от заводской кочегарки.

Ануфрий решительно соскочил с крыльца, вошел в соседний двор, схватил обломок кирпича и нацарапал красным на двери: «Дверь из второго цеха. Вернуть немедленно на место! Хромов». Подумал и сделал приписку: «И все остальное заводское — тоже».

* * *

Целую неделю группа коммунистов, организованная Ануфрием Хромовым, ходила по дворам поселка. Коммунисты разыскивали утащенное с завода оборудование, спорили, упрашивали, доказывали, а кой-кому и угрожали судом. Особенно неприятный разговор произошел с Боровиковым. Он упрямо твердил, что не взял на заводе ни болтика, хотя Ануфрию сказали, что Боровиков сумел унести самые ценные детали.

— Слушай, шкура ты жестяная! — горячился Ануфрий. — Лежат у тебя золотники — ржавеют, а завод стоит! Наш — мой и твой завод!

— Твой и мой! Ловко! — ухмылялся Боровиков. — А помнишь, в тринадцатом году, когда у тебя полполучки вычли, ты спалить его собирался?

— То в тринадцатом! А сейчас наш завод! Понимаешь? На-а-ш! Ты свой дом палить станешь?

— Ты мне