Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

Низкое, стелющееся по земле гудение моторов возвестило, что «тигры» — близко. Чесак еще не видел врагов, но слышал их приближение. Он сидел на башне, свесив ноги в открытый люк, и, время от времени приподымаясь, неотрывно смотрел в ту точку, откуда должны были появиться «тигры». Лицо лейтенанта, чуть заветренное, в веснушках, слегка побледнело, светло-серые, обычно добродушные глаза приобрели несвойственное им выражение жесткости. В зубах была крепко зажата папироса.

Бой начинался медленно, тягуче, точно гитлеровцы хотели прежде испытать нервы противника. Волнение, возникшее среди автоматчиков, которые смотрели то на дорогу, то на Чесака, сообщило ему, что враги сейчас появятся.

За деревьями показалась желто-бурая движущаяся масса. «Тигр» двигался невыразимо медленно, словно обнюхивая каждый вершок земли. Втянулся за дом. Полминуты за деревьями не было ничего, затем показалась вторая туша…

Чесак стал считать: «Второй… третий… четвертый…» После пятого ему, пожалуй, уже стало все равно — будет их пять или пятьдесят пять, ибо и при таком количестве врагов (их оказалось шесть) неравенство в соотношении сил было чудовищное.

Автоматчики вопросительно оглядывались на него. «Почему не стреляешь?» — говорили их взгляды.

Головной «тигр» был уже за ближним домом. Все сильнее слышалось его глухое урчание. Вот из-за стены выдвинулся набалдашник пушки, затем — длинный ствол, затем — массивная, срезанная под прямым углом, лобовая часть…

— Давай! — крикнул Чесак водителю.

Скользнув в темное нутро машины, он со звоном захлопнул люк над головой. «Тридцатьчетверка» рванулась вперед и, выскочив из-за угла, встала. До «тигра» оставалось всего несколько десятков метров, не больше. Чесак поймал в перекрестие цель. Раз! Раз! Раз! Раз! Четыре подкалиберных снаряда пошли в борт неприятельской машины один за другим. Лейтенант видел, как, высекая искры, били они по «тигру»… Крепок проклятый! Однако после четвертого попадания успех был достигнут. Урчание вдруг оборвалось, тяжелая туша замерла.

— Ура! — крикнули из окопов.

Тягучая медлительность ожидания в один миг сменилась грохочущим шквалом. «Тигры» открыли адский огонь. Бум-м! Бум-м! — били их пушки. Болванки со свистом неслись по воздуху. Две или три ударили в дом — обломки кирпичей брызнули во все стороны.

Но… вся эта буря была впустую. Чесака и его «тридцатьчетверки» уже не было на том месте, откуда он подбил головную немецкую машину. Мгновенно дав задний ход, он стоял в безопасности за домом, и если что-нибудь грозило ему, так это кирпичи, дождем сыпавшиеся на танк. Броня гудела, как колокол.

Постреляв, «тигры» отошли, оставив подбитую машину на дороге. Чесак опять вылез на башню и огляделся. Папироса по-прежнему была зажата в уголке рта.

Вскоре «тигры» начали новую атаку. Когда он вздумал снова пересчитать врагов, их оказалось уже девять. Девять против одного!

Странное дело: Григорий не испытывал тревоги. По мере того, как развертывался этот небывалый бой, первоначальное чувство тревожного возбуждения уходило, оставалась одна злость.

Повторилась прежняя история. «Тигры» постреляли, но, как и в первый раз, не обнаружили «тридцатьчетверки». Подъехали ближе, остановились, развернув пушки и щупая цель. Они стояли гуськом, большие и угловатые, как дома, словно раздумывая, как поступить. Им следовало сойти с дороги, но здесь была грязь.

Один танк подъехал, выключил мотор. Чесак немедленно приказал механику-водителю тоже заглушить мотор.

Тихо… Затаили дыхание в своих укрытиях автоматчики. Пушка «тигра» смотрела прямо туда, где пряталась машина Чесака. Один выстрел — и конец… Но немец не видел цели. Длинный пятнистый хобот дрогнул и медленно пополз в сторону. Невольный вздох облегчения вырвался из груди.

Затем опять началась артиллерийская гроза. «Тигры», остервенясь, били по чему попало. Они пробили каменные стены, кирпичи летели на дорогу, к вишням. Красная пыль поднялась выше крыш.

Танк стал красным от этой пыли. Ею покрылись шлем, лицо Чесака. Едва затихал свист болванок, голова лейтенанта немедленно появлялась из люка, потом он высовывался до половины. Самообладание его было поистине великолепно.

Его спокойствие ободряюще действовало и на автоматчиков. Теперь они уже не с затаенной тревогой, а с любопытством, к которому примешивалось восхищение, следили за ходом поединка. Когда пальба затихала, они видели, как Чесак, согнувшись спиной к ветру, чиркал спичкой, и в руках у него зажигался трепетный желтоватый огонек…

Все последующее было точным повторением предыдущего. «Тигры» атаковали, Чесак защищался, но, защищаясь, одновременно и нападал, и нападал успешно, гораздо успешнее, чем делали это «тигры». Еще одному из них он сбил ведущее колесо, а другому заклинил пушку и порвал гусеницу. Он старался бить сначала по башне, чтобы повредить пушку, а уже потом по каткам, по ходовой части.

Уже три машины противника застыли на дороге. Они не видели его, а он видел их — в этом было его преимущество. Сказался их главный недостаток — неповоротливость, тогда как «тридцатьчетверка» ловко маневрировала между домами, откатываясь назад после каждого выстрела.

«Тигры» меняли тактику. В то время, как одни, став на перекрестке, обстреливали дома, другие под прикрытием этого огня пытались проникнуть туда, где укрывалась неуловимая «тридцатьчетверка», однако сейчас же вынуждены были отходить: отважный лейтенант зорко сторожил каждое их движение.

В самый разгар боя кончились боеприпасы. Чесак облился холодным потом, когда последний снаряд лег в казённик пушки. В эту минуту он и его товарищи мысленно простились с жизнью…

Случилось, однако, так, что кто-то уже позаботился о них. Дружеский голос с земли произнес:

— Лейтенант! Держи снаряды!

Друзья-автоматчики под огнем врага доставили боеприпасы, сняв их с подбитых танков. У танкистов сразу словно прибавилось силы.

Все это время из окна белого домика наблюдали за боем маленький энергичный подполковник, командир бригады, и большой грузный майор, командир того батальона, в котором служил Чесак. Подполковнику давно следовало оставить это опасное место, но он не уходил. Это он распорядился принести с других танков снаряды для Чесака. Когда, в один из особенно горячих моментов танк закрыло облаком красной пыли, он пробормотал: «Всё. Пропал парень», — но пыль рассеялась и подполковник снова увидел лейтенанта наполовину высунувшимся из башни. Над головой его вился синеватый дымок. «Курит, черт!» — нежно подумал комбриг, восхищаясь поведением своего офицера,