Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

Но — хорошо лежать, а если нужно двигаться, нужно!

И он продолжал двигаться. Он напоминал сейчас зайца, пытающегося убежать из-под ружья охотника.

Он не мог сказать, сколько времени это продолжалось. Когда он, наконец, скрылся в кустарнике и последний разрыв мины остался позади, он был мокрый, хоть выжми. На гимнастерке выступили темные пятна, лицо, руки были исцарапаны в кровь, перепачканы в земле.

Силы вдруг оставили его. Чтобы не упасть, он вынужден был опуститься наземь. Он сел на пригорок, вытащил солдатский кисет и стал скручивать папироску. Но пальцы не слушались, табак рассыпался, бумага не склеивалась. Потребовалось две или три минуты, чтобы достичь желаемого. Зато потом сразу стало легко. Он курил и чувствовал, как жизнь снова возвращается к нему, спадает страшная тяжесть, сковавшая его, и тело вновь обретает способность повиноваться, что-то ощущать. И он опять жадно втягивал в себя горьковатый запах дыма, курил, курил, сидел и курил…

ДВАДЦАТЬ ТРИ И ОДИН

…Издали можно было подумать, что немцы идут одни, без конвоя. Лишь когда они приблизились, стало видно, что шествие замыкает маленький автоматчик, ростом чуть не в половину меньше любого из них. На ботинки у него налипли пудовые комья грязи, обмотки ссохлись, и он с трудом передвигал отяжелевшими, будто чужими, ногами. Однако это не мешало ему зорко поглядывать на пленных и даже грозно покрикивать на них, когда они замедляли шаг.

Тут увидел он у хаты, в окружении офицеров штаба, подполковника, командира бригады, и хотел, приосанившись и вскинув автомат выше, как предписывалось держать его, — на уровне груди и со стволом, направленным влево и чуть вверх, — пройти с бравым видом мимо начальства. Легкий жест комбрига заставил усердного служаку немедленно скомандовать немцам «хальт!» и, сойдя с дороги, вытянуться, вскинув руку к козырьку. Затем следовало, как полагалось по уставу, отрапортовать, но вместо этого лицо его вдруг расплылось в улыбке и с губ сорвалось:

— Пленных забрали!

И все — подполковник и кто в эту минуту находился с ним — засмеялись, ибо солдат сообщал то, что было очевидно, а также потому, что невозможно было смотреть без улыбки на этого маленького погонщика, пригнавшего фашистское стадо, которое, выпуча глаза, с нескрываемым страхом смотрело то на конвоира с его автоматом, то на русского подполковника, от которого ждало решения своей участи.

— Опусти руку, — сказал подполковник. — Сам взял?

— Сами! — гаркнул конвоир с такой силой, что ближний гитлеровец вздрогнул и испуганно уставился на него. Пленному, вероятно, почудилось: расстрелять!

Подполковник махнул рукой, и вереница унылых серо-зеленых фигур потянулась дальше, в плен. Автоматчик поторапливал их: он надеялся еще поспеть в бой.

А было дело так.

Они, — высоченный угловатый старшина Ширяев и рядовой, коротышка Чибирев, занимавший в строю всегда место крайнего левофлангового, — спрыгнув с танков, направились, где ползком, где бегом, в ту сторону, откуда доносились выстрелы гитлеровцев.

Для Чибирева это было боевое крещение. Он прибыл недавно, с пополнением рождения 1925 года. Это был самый младший призывной год, воевавший на фронте; к тому же, в моторизованный батальон автоматчиков подбирали самых низкорослых, и бойцы старших возрастов покровительственно называли их «детским садом».

Танки с десантом появились внезапно, зайдя с тыла. Фашистов окружили. Чибирев и Ширяев пробежали метров двести, (причем малютка-рядовой едва поспевал за длинноногим старшиной), когда услышали сильные взрывы. Это танки крушили немецкие блиндажи. Черный дым поднялся над укреплениями врага.

Внезапно автоматчики обнаружили еще один блиндаж, незамеченный танкистами… Вернее, сначала они увидели двух немцев и, угрожая им автоматами, взяли их в плен. Те, видимо, не очень веря в надежность блиндажа, намеревались укрыться в лесу.

Ширяев учинил им допрос.

— А где еще ваши? — грозно спросил он того из них, который выглядел старше.

Неизвестно, понимал ли немец по-русски, но он забормотал что-то по-своему и ткнул рукой в сторону блиндажа.

— Ага, — сказал старшина. — Там сидят.

Дальше произошла любопытная сцена. Ширяев старался втолковать пленному, что они подойдут сейчас к блиндажу и там он, фашист, должен сказать своим, чтобы они сдавались. Да чтоб он не вздумал финтить, а то на это есть автомат; второй же немец останется заложником, и в случае чего… Так объяснял Ширяев, выразительно жестикулируя и повторяя чуть не после каждого слова: «Понимаешь?»

В продолжении этого разговора Чибирев стоял и держал обоих гитлеровцев на мушке.

Приказав ему смотреть в оба, Ширяев направился с одним гитлеровцем к блиндажу. Понял фашист или не понял, но он покорно повел советского бойца, осязая на своей спине дуло автомата. Кроме того, Ширяев держал наготове гранату.

Подойдя к блиндажу, фашистский солдат спустился на две ступеньки (больше ему не позволили энергичные знаки старшины) и, нагнувшись, что-то прокричал. Снизу ответили. Парламентер прокричал еще раз. Внизу помолчали — видно, совещались. А затем солдаты стали выходить один за другим, с поднятыми кверху руками. Оружие они оставили в блиндаже.

Ширяев насчитал двадцать одного человека. Вместе с первыми двумя это составило двадцать три. Выйдя из своей берлоги, они, под окрики унтера, выстроились в ложке в две шеренги и ждали, что с ними будут делать дальше.

— Все? — строго спросил старшина.

— Я, я, — закивал первый немец.

Ширяев присоединил к построившимся первых двух и приказал Чибиреву отвести их до пункта сбора пленных. Сам он больше не задерживался ни минуты. Глухие взрывы все продолжали доноситься с той стороны, где танки громили врага. В орудийную пальбу вплетались трескотня пулеметных и ружейных выстрелов, автоматные очереди. Белая и красная ракеты — сигнал общей атаки — взлетели из-за бугра, таща за собой дымный след.

Ширяев пропал за бугром, и Чибирев остался один с двадцатью тремя волком глядящими на него гитлеровцами.

Неприятный холодок пробежал у него по спине, когда он перехватил взгляд большого белобрысого немца, стоявшего правофланговым. Этот