Маджара - Дмитрий Кунгурцев

сосны и вековые ели, то стихал. Кутаясь в нагольную овечью шубу, по заснеженному лесу пробиралась девушка. Уже третий день она упрямо шла на юг, лишь изредка позволяя себе короткий отдых. На девичьей голове сидела мужская шапка-треух, из-под которой выбивалась растрепанная солнечная коса. Перелезая через очередной поваленный ураганом сохатый ствол, девушка оступилась и подвернула ногу. Распластавшись без сил на мокром снегу, она представила, что лежит на мягкой постели, ей даже почудился запах накрахмаленного льняного белья. Снег, валивший из бездонного неба, укрывал ее мягким одеялом с головой, украшая волосы венком снежинок. Мороз, потрескивая по веткам, умолял стать его невестой, уснуть в широких объятьях. «Инеистая! Моя! – потрескивало в стволах. – Останься!» Но обманчивая заботливость Морозца пришлась сонной девице не по нраву, она разлепила и впрямь заиндевевшие ресницы и вдруг, среди опухшего от снега леса, между нагромождением упавших стволов, различила далекий огонек.

Она стряхнула с себя снежную заботливость Мороза и встала на ноги. Цепляясь за склонившиеся низко заледенелые ветви, подволакивая ногу, путница направилась к горевшему в ночи костру.

…У костра грелись трое. Самый старший— седой, поперек себя шире, мужик, с окладистой бородой и, в общем-то, не старым лицом, сидел чуть поодаль, натачивая нож. Перед костром присел на выворотень и грел руки молодой парень, валеные его сапоги стояли тут же – сохли, а ноги, перемотанные крест-накрест онучами, он вытянул к огню, норовя обжечь пятки. Третий, ровесник седого, спал, повернувшись к жару спиной. Спокойствие нарушил внезапно раздавшийся треск веток: на полянку из лона черной чащи выпал человек, будто чаща его родила.

Парень, гревший руки, от неожиданности подскочил.

– Да ведь это девка! – воскликнул он.

– Тоже мне чудо, – сказал мужик, точивший нож, – неча вопить, давай помоги лучше. – Он отложил нож и начал рыться в котомке, прислоненной к стволу приземистой ели. Младший тем временем подтащил горемычную поближе к огню, треух с нее свалился: хорошо не в огонь! Устроил на выворотне.

– Она не из наших, – сказал, – гляди-ко вон: серег нету. Наши-то девки все как одна с серьгами!

– Дурья твоя башка! Перед кем в лесу серьгами трясти? Только за сучья будут цепляться, без уха останешься, – засмеялся старшой, заваривая в котелке сухие травы. – Но, может, ты и прав, волос-то какой! У наших волос русый, а у этой как ячменная копна.

– А я об чем говорю! – обрадовался младший.

– А все ж таки, может, и из наших, – вставил свое слово проснувшийся от переполоха третий, он осердился, что его разбудили, и зевал во весь рот, хоть белку туда суй. – Мало ли, может, северянин проезжий бабу-шленду обрюхатил, вот и вышла девка-златовласка.

– А глянь-кось, у ней и ножик есть. С ножом-то в лесу все сподручнее, чем с серьгами.

Чащобница тем временем пришла в себя, испуганно таращилась ледышками-глазами.

– Ты маракуешь, чего я говорю? – спросил старшой, протягивая девке ковшик с горячим отваром. Она кивнула.

– Я Седой, – потыкал он себя в грудь. – Это Епифан. А вон тот безусый – Триша.

– Улля, – подумав, прошептала девушка.

– А скажи-ка, Улля… – начал Триша.

– Да погодь ты, – одернул его Епифан, – не видишь, девка едва в себя пришла, а ты с вопросами суешься. Успеется!

Сон быстро сморил девицу, а по веткам, негодуя, трещал Мороз, сетовал, что чащобница его отвергла.

– Ты, Седой, зря это, – прошептал Епифан, – девка нам обузой будет. Забыл, на какое дело идем?

Седой покосился на спящую у огня лесовичку.

– А что ты предлагаешь? Бросить ее, что ли, тут? Али в костре сжечь?

– Не-ет, давайте с собой ее возьмем, – жалостно запел безусый Триша.

– Глянулась, что ли, лесовичка? – усмехнулся Епифан.

– Скажи-ка лучше, – произнес Седой, – мамка твоя сколь еды тебе в котомочку сложила?

– Да так, – отозвался парень. – Не шибко много…

– Коль хочешь, чтоб она с нами шла, своим пайком ее будешь кормить, – проворчал Епифан.

– Помню, жил у деда моего пес Волчок, – заговорил Триша, вытягивая из костра недогоревшее бревно, чтоб перевернуть другой стороной, – дом справно охранял, и двор тоже. Ни одной куницы или лисы в курятнике у нас не гостевало. Только был у него один недостаток…

– Это какой же? – поднял на него глаза Седой, отвлекаясь от своего тоскливого вжиканья.

– Сильно уж любил за телегами бегать. Как хлеб везут люди, так обязательно ему кидают; до того приучился, что загодя знал, когда мимо телега с хлебом проезжать станет.

– И что? Вот у меня… – начал было Епифан.

– Погодь, – остановил его Седой, – малой, продолжай. Что дальше-то было?

– На лету хлеб схватит – и обратно в ворота, все обозники его знали, все хлеб кидали. Волчок его на лету ловил. Но однажды кто-то решил подшутить и вместо хлеба свистнул с телеги булыжник. Волчок челюстью хряп – зубы и повылетали. Помер потом через неделю…

– Это ты к чему?!

– Добрее надо быть, вот к чему, – проворчал Триша.

Они помолчали, затем Епифан слово взял.

– А я тебе вот что скажу, – обратился он к малому, – был у меня один знакомый, халдеем работал в кабаке. Жалел всякую тварь. Помню, ушли мы с ним лесовничать, разожгли костер. А погода уж была на осень, не как сейчас, однако все ж холодненько. Костер горит, а он разглядел в самом низу, что дровина подгнившая, а в ней муравьи копошатся, бегают. Разметал весь костер, огонь ногами затоптал: муравьев спас. Всякую букашечку привечал, клопиков даже жалел: и не токмо лесных, а и пристенных… Котов у него жила целая свора.

– Бобыль, что ли?

– Да не бобыль. Все у него как у людей было: жена, дочка. Только жалостный больно. И вот как-то дело до тяжелой драки дошло, так-то он в драку не лез, обходил махаловки сторонкой, а тут раззадорился и, недолго думая, ухаря одного вертелом проткнул. Я говорю ему: как же так?! Ты ведь всякую живность жалеешь. А он – живность я жалею, а на людей мне плевать с высокой колокольни.

– А мне всех жалко, – сказал Триша, – и живность, и людей.

– С такой хфилософией ты явно не тем делом занимаешься, – засмеялся Седой, схлопав себя по бокам.

– А твой друг, рыбку когда ловил, обратно в реку выпускал? – вдруг спросил Триша.

– Не-е, таскал голавля что есть мочи, – засмеялся Епифан, – и в ведро, в ведро его.

– Когда жрать охота, не до убеждений, – подытожил Триша.

– А чащобница наша, гляньте-ко, проснулась.

Девушка попыталась приподняться, но подвернутая нога сослужила ей недобрую службу, и она рухнула обратно, в вытаявший круг.

– Э-э-э, – протянул Епифан, – да ты, никак, ногу подвернула.

– Можно? – спросил Триша, наклонился к ноге, Улля