Маджара - Дмитрий Кунгурцев

Стянув с девушки сапог и размотав холщовые онучи, парень белую девичью голень ловко вправил. Улля стиснула зубы и перетерпела молча. Седой одобрительно кивнул, а Епифан спросил, сможет ли она далыне-то идти. Тогда девушка прошлась по полянке туда-сюда под одобрительный смех Епифана, и ей вручили шмат вяленой оленины и кружку горячего меда. Несколько дней питавшаяся древесной корой и земляными кореньями, Улля вгрызалась в мясо крепкими белыми зубами, точно волчонок.

– Так откуда ты к нам явилась, дитятко? – поинтересовался Епифан, когда с едой было покончено.

– Я не дитятко, – обиделась Улля, – мне уж семнадцать зим. Я от Смородины иду, с Калинова села.

– Ого, – восхитился Седой, – Смородина-река… это ж сто верст на Север! И про село твое слыхал. Ты часом не в роду со старостой? Он мне задолжал кой-чего…

– Я не знала своих родителей, – призналась Улля, – я сирота.

– Печально слышать, – сказал Седой, – я и сам сирота, знаю, каково это: без отца-матери, одному в целом мире. Гляжу я на тебя, и вот кажется мне, в твоем роду были северяне… Волос твой больно уж светел… так и сияют волосья-то!

Улля лишь плечами пожала.

– Знавал я одного северянина, – начал Епифан, – так ловко он умел зубы заговаривать, просто диво. Лихой был человек! По прозванью Хведрунг, он однажды в одиночку проник в охраняемую крепость на севере и спер монисто у жены тамошнего ярла. Слухи ажно до Новограда дошли, народ об этом полгода судачил и его лихостью восхищался.

– И что он сделал с тем ожерельем? – спросила девушка.

– Ничего не сделал, – промолвил Епифан, – украсть-то украл, а вот уйти от погони не смог… – Он сбился на полуслове и посмотрел на чащобницу недоверчиво. – А как же тебя волки-то не задрали по дороге?!

Они никогда не брезгуют отведать человечинки, особенно в зимнюю пору. А сто верст пройти – это…

– Что ты пристал, – вступился Триша, – не задрали – и хорошо. Повезло девке, радоваться надо.

– Улля, душа моя, – обратился к девушке Седой, – а жених-то есть у тебя? А то наш Триша, как до ножки твоей дотронулся, так с тех пор глаз от тебя оторвать не может. Занемог.

Тут мужики залились диким хохотом, даже Триша всхохотнул. Лесовичка же заалелась.

– Ты, девка, не обижайся. Внимания на нас, дурней, не обращай, – продолжал довольный своей шуточкой Седой, – мы тебя не тронем. Ты не думай, мы не какие-нибудь лиходеи, мы вообще-то охотники. Вишь ли, на медведя идем. Как косолапого завалим, сразу в городец двинем, оттуда потом парни придут, погрузят медведко на сани. Нам только бы его завалить.

– Медведь-то спит зимой, – заметила Улля.

– А это медведь-шатун, повадился по ночам в овинники ломиться. И умный такой! Овцу схватит – и сразу деру в лес, только его и видели.

– Никогда не охотилась на медведя.

– А на кого охотилась? – заинтересовался Епифан.

– На уток, бывало, – призналась чащобница, – а вообще, я больше до грибов охотница.

– И как же тебя занесло за сотню верст от родного порога? – спросил Седой. – Блуждаешь в одиночку по Лесному Морю. Епифан правду сказал: здесь всяк до добычи падок.

– Я слова заветные знаю, чтоб зверь не тронул, а иду в Искону.

– Зачем?

Девушка покачала головой, мол, не скажу.

– Что ж, каждый имеет право на свой секрет, – произнес Триша, косясь на товарищей.

– До рассвета еще есть время, надо всем поспать, – говорил Седой, – дежурить у костра будем по очереди. Я первый. А ты, девка, отсыпайся, поможешь нам с медведем.

Улля пожала плечами, мол, помочь не против.

– А можно я еще у костра посижу? – спросила лесовичка.

– Тогда с тебя история, – ответил Седой, – у нас так принято: сидишь у костра, расскажи историю.

Триша и Епифан, уже было залезшие в мохнатые мешки, высунулись обратно.

– Вряд ли вы сочтете мои истории интересными, – сказала девушка.

– Сочтем-сочтем, – подхватился Триша, – у нас принято рассказывать истории, но это не значит, что они должны быть интересными. Главное: правдивыми. Расскажи-ка нам правду.

– И подсядь уж поближе к костру, – добавил Седой, – чего ты хоронишься от огня?

Чащобница придвинулась, и языки пламени ярко выхватили из ночной темноты пригожее девичье лицо.

– Ладно, хорошо. Одним летом пошли деревенские девушки в лес по ягоды, ну, и я с ними напросилась. Было это давненько уж, я по десятому годку. Девушки далеко не полезли, испугались по чащам лесным шастать. А мне-то, дурехе, любопытно, чего это все чащу пугаются. Они все по местам хоженым топтались, а я в самую затемь побрела. То тут полянку найду, то там. Земляника красным ковром под ногами раскинулась, черника так и просится в корзинку, чуть дальше прошла, а там малины непролазно. Набила я корзину с горкой и вдобавок наелась до отвала.

А солнце уж к закату клонится, думаю, пора и честь знать. Ну, и двинулась обратно. Вышла из лесу-то, гляжу, стоят мои подруженьки: у меня-то корзинка полнехонькая, а у них и донышко не покрыто. Взяла их зависть лютая, что они домой порожними придут. Окружили меня и косятся так нехорошо, думаю, вот сейчас прибьют и закопают под ракитовым кусточком. – Улля замолчала и выжидающе посмотрела на охотников.

– Ну, и чем дело кончилось? – не выдержал Епифан.

…Проснулась Улля от того, что кто-то ее легонько трогал за плечо. Это был молодой Триша.

– Вставай, милая, пора.

Очень хотелось повернуться на другой бок, чтоб досмотреть цветной сон, приснившийся под утро. Вот всегда так, как только под утро снится веселый сон, так кому-то тут же приспичит тебя будить.

– Всю охоту проспишь, – шепнул ей на ухо Трифон. Его теплое дыхание обожгло ей щеку, и девушка нехотя поднялась. Чтоб не ощущать это дыхание снова.

– На вон, ножик поточи, – сказал Седой, швырнув ей точильный камень.

Позавтракав остатками оленины, они тронулись в путь сквозь поросль ольхи, в чащобу. Улля чувствовала себя куда лучше: нога не ныла, хорошо держала, спасибо юному костоправу.

– Так скоро к медведю-то придем? – спрашивала лесовичка.

– Не боись. Уже скоро, – отвечал вихрастый Триша, тащивший большую заплечную котомку и охотничье копье. Седой ушел на пятьдесят шагов вперед, у него был крепкий лук и десяток стрел в колчане, то и дело он останавливался, прислушиваясь.

Епифан, по словам охотников, отправился восточнее – поразведать хозяина. Но, сказать по правде, Улля не чуяла никакого медведя. Седой впереди шел бесшумно, точно крадущийся зверь.

И вдруг раздался крик филина. Седой сорвался на бег, Триша припустил следом, Улля побежала за охотниками со всей прытью, на какую была способна. Нога, только-только переставшая болеть, снова заныла, и девушка