Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

— Сколько раз говорил: не скопляться на улицах! Опять самолеты гудят!

В избе, на столе, выдвинутом на середину, в гробу лежал Василек. Голова подростка, казалось, покоилась на цветах — так много было их. Белое без кровинки лицо его не было обезображено смертью. Думалось, что он только безмерно устал, но стоит ему полежать, отдохнуть и он встанет и опять пойдет, куда прикажут.

Возле него на стуле в изголовье сидела старая женщина. Она подняла голову, когда вошел Стрижов. В ее измученном взгляде ничего не было, словно жизнь покинула ее, и независимо от воли и желания поднимается и опускается голова, шевелятся руки. Она взглянула на Сергея Николаевича, стоявшего у порога, и когда он сделал шаг вперед, печать страдания и боли появилась на лице женщины, и медленно, опираясь рукой о стол, покачиваясь, она поднялась.

Стрижов подошел к гробу и встал рядом с женщиной. Он долго смотрел на Василька, потом протянул руку, провел по его волосам и, нагнувшись, поцеловал его в лоб. Женщина славно вдруг надломилась: с глазами, полными скорбного блеска, она опустилась на стул, и плечи ее задрожали.

— Ну-ну, Анастасия Мироновна, — взволнованно сказал Стрижов. — Такое наше дело. Берег его, сама знаешь, как берег, а вот — убили!

Он утешал неумело, по-мужски, что-то шептал ей и все гладил вздрагивающие плечи.

Вечером мы сидели с ним одни в избе за столом: я приводил в порядок свои записи, а он изучал карту района. Я намерен был утром уехать в другой партизанский отряд.

Стрижов отложил карту и спросил:

— У вас свободный часок для разговора найдется?

— Пожалуйста! Очень рад!

— Думали ли вы, почему с такой ненавистью мы ведем борьбу с гитлеровцами? Скоро год, как мы находимся в глубоком тылу врага, не знаем, когда вернется сюда Красная Армия, и не только не устали от этой жизни, а готовы драться еще и еще. Я говорю это не только о себе. Так вам скажет любой партизан. Ни один из них не сложит оружия до конца войны. И это потому, что каждый партизан знает, что нельзя жить рядом с фашистами, нельзя им позволять оставаться на нашей земле. Как вы думаете, сколько мне лет? — И не дожидаясь ответа, сказал: — Двадцать четыре! Я ведь только четыре года работал учителем в селе Заречье, что рядом с этой деревней. Ну разве мог я, не умевший вынуть затвора из винтовки, думать, что буду командовать партизанами. И, как видите, командую, уничтожаю врагов в меру сил своих и способностей. В партизаны меня привели мои же мальчики. В нашем селе немцы появились осенью. Они расположились в школе и приступили, как они выражались, к организации продовольствия для гитлеровской армии. В первый же вечер меня вызвали в школу. Меня принял лейтенант — командир роты, он же комендант нашего уезда. Это был человек моего возраста, очень аккуратный и подтянутый, видно не забывавший утром бриться и уделять несколько минут своим очень красивым ногтям. Вежливый до приторности, он усадил меня в кресло, предложил сигару. Он производил впечатление туриста, впервые попавшего в незнакомую страну, где все его интересует. Я заметил, что на столе у него лежит раскрытая тетрадь дневника и во множестве рассыпаны фотографии наших городов и репродукций с картин русских художников. На другом столе стояло несколько лукошек из бересты, какие делают в наших краях, и вышивки наших девушек — великих рукодельниц. Все это имело для него, очевидно, этнографический интерес. Говорил он спокойно, вежливо, обращаясь на вы, не показывая своей власти. Он хотел производить впечатление человека, очень благожелательно настроенного к русским. Он спросил, говорю ли я по немецки, и я, немного владеющий этим языком, сделал вид, что не понимаю его. Тогда он достал немецко-русский словарь и начался разговор на очень страшном языке.

— Имет ви штрах? — спрашивал он.

Я не ответил, хотя понял, что именно он спрашивает.

Он долго подбирал по словарю слово за словом.

— Где берешь я переводчик?

Я пожал плечами.

На этом и закончился наш первый не очень удачный разговор.

Несколько раз я встречал этого туриста на улице, когда он прогуливался по селу в сопровождении солдата, всматриваясь во все любопытствующими глазами. Очень любознательный молодчик попал к нам. Он не брезговал заходить даже на скотные дворы, не боялся пыли на мельнице-ветрянке, он всюду совал свой нос.

А подчиненные ему солдаты занимались тем делом, ради которого они и пришли сюда — «организацией» продуктов для великой немецкой армии. Со всех окрестных сел в наше Заречье они свозили зерно и сено.

Дня через три после беседы с офицером я встретил возле школы Марию Юрьевну — учительницу немецкого языка, носившую эстонскую фамилию Линден. Я когда-то учился у нее и помнил ее еще молодой женщиной. Теперь она поседела, ходила, опираясь на трость, и меня удивило ее неожиданное появление в Заречье, — школа ее была в тридцати километрах отсюда. Я обрадовался ей, своей старой учительнице и товарищу по работе.

— Мария Юрьевна, какими судьбами?

Она смутилась, сказала что-то очень невразумительное о каких-то знакомых.

Вечером я увидел ее в обществе немецкого офицера. Теперь он имел переводчицу. Вот зачем она приехала сюда. При следующей встрече я уже не кинулся к ней, не поздоровался, и она сделала вид, что не заметила меня.

Однажды вечером ко мне пришел мои ученик, Василий Трошин. Потом, в отряде, его стали звать Васильком. Он спросил книжек для чтения и, получив их, все еще сидел, томясь желанием что-то сказать мне. Он ерзал на стуле, болтал о всяких пустяках, и я терпеливо ждал, что мне скажет мой Василек. Взглянет он быстро-быстро на меня серыми глазами и опустит их. Потом вдруг набрался храбрости и сказал:

— Сергей Николаевич, как вы думаете бороться с фашистами?

Я ничего не мог ответить. Он вспыхнул, взъерошился, как снегирь, покраснел.

— Врагов надо бить! Везде, везде бить! Чтобы им не было житья на нашей земле!

— Нельзя сейчас, — ответил я. — Сила на их стороне.

— Нет у них силы! — упрямо возразил он. — Сила на нашей стороне, а не у них! Они в нашей стране. Нас много, а их мало. И если