Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

Василек что-то затевал, но не решался сказать. Нет, неспроста пришел он ко мне. Но в то время я был настолько подавлен событиями, что еще не определил, что должен делать. Да и не представлял, как я, сельский учитель, мог бороться с гитлеровцами.

Василек, прощаясь, не удержался и шепнул:

— Скоро вы кое-что услышите!..

Примерно спустя неделю ночью загорелись колхозные амбары, куда гитлеровские солдаты свозили зерно и сено. Огонь вспыхнул сразу в нескольких местах, и к утру от больших амбаров осталась груда тлеющих головешек. Когда я, выбежав ночью на крыльцо, увидел высокие языки пламени, освещавшие все наше Заречье, я решил, что это — дело моих мальчишек. «Плохой у них учитель, — подумал я. — Они учат его, что надо делать».

Утром я встретил немецкого туриста. Он шел серединой улицы, но уже два автоматчика сопровождали его, надвинув низко каски. Увидев меня он чуть замедлил шаги и что-то сказал солдатам, те тоже посмотрели враждебно в мою сторону. Туриста обидели в русской деревне. У меня встреча с ним вызвала чувство злорадства; кто бы ни устроил пожар, — все равно, это очень хорошо. Пусть видят гитлеровцы, что пришли они не в покорную страну, а в Россию, родину героев, в рабоче-крестьянское государство.

Полной убежденности в том, что поджог совершили мальчишки, у меня не было. Спросить я никого не мог. Никто из них не показывался на улице, и это как раз убеждало меня, что это дело их рук, и они теперь, как напроказившие, молчат и наблюдают, какое это вызовет впечатление.

Не знаю, кто мог указать немецкому офицеру на них. Может быть, такой же подлец, как мы сегодня расстреляли, а может быть, и сама Мария Юрьевна. Двадцать мальчиков — моих учеников — были арестованы. Меня опять вызвали в школу, и офицер через Марию Юрьевну спросил, что мне известно о пожаре. Я не лгал, когда сказал, что ничего не знаю.

— Сергей Николаевич, — сказала Мария Юрьевна. — Немцы хотят, чтобы здесь с первых дней был установлен полный порядок. Бандитизма, беспорядка они не потерпят. Они должны знать имя виновника пожара. Им известно, что к нему причастны ваши школьники. Но кто? Если вы любите их, вы должны и обязаны им помочь. Поговорите с ними, убедите, что они должны сознаться. Немцы примут раскаяние, не озлобляйте их!

Открылась дверь, и в комнату ввели Васю. Он всегда выделялся среди товарищей романтичностью и мечтательностью. Теперь, вероятно, вспоминая образы своих любимых героев книг, он вошел в комнату с гордо поднятой головой, улыбаясь, уж готовый встретить с этой улыбкой смерть. На меня он посмотрел спокойно, как и на всех остальных.

— Спросите его, — посоветовала Мария Юрьевна.

— Я знаю своих учеников и убежден, что они тут ни при чем. Пожар мог быть случайным. Разве редки пожары в деревнях?

— А вы все-таки поговорите с ним, — настаивала она.

Конечно, он ничего не сказал. А я был плохим помощником офицера. Он не вмешивался в наш разговор и только внимательно присматривался к нам. Казалось, что он уже принял какое-то решение.

Вторым допрашивали маленького Сережу Снегирева, самого тихого школьника в старших классах. Он испуганно посмотрел на нас и готов был вот-вот расплакаться.

— Вы их не допрашивайте, — сказала Мария Юрьевна, — а уговаривайте и убеждайте. Так нельзя!

Она сказала офицеру, что мальчики не дают правдивых ответов. Эту фразу я разобрал. Тот резко махнул рукой, и Сережу вывели. Офицер встал и начал говорить резко, отчеканивая каждое слово. Линден бесстрастно переводила.

— Под арестом сидят двадцать мальчиков, — говорила она. — Сейчас им объявят, что, если они не скажут имени преступника, то в девять часов утра Сережа Снегирев будет расстрелян. Имя того, кто будет расстрелян послезавтра, скажут завтра вечером.

Стрижов встал, прошелся по избе, закурил трубку и остановился возле печки. Мне не видно было его лицо.

— Тогда я этому не поверил, — произнес он дрогнувшим голосом, — уж слишком дьявольской казалась эта выдумка. А в девять часов утра я услышал винтовочный залп.

Он подошел к столу, сел, поставил локти на стол и, глядя мне в лицо, продолжал:

— Они расстреляли Сережу у пепелища. А вечером я опять был вызван в школу, и мне сказали, что утром будет расстрелян второй — Геня Соколов.

Я пришел домой, сел на крыльцо и просидел всю ночь, охваченный ужасом и отчаянием, выдумывая сотни фантастических планов спасения ребят. Я был уверен, что в их глазах выгляжу предателем. В двухстах метрах от меня в сарае сидели девятнадцать моих учеников и среди них Геня Соколов, которому оставались считанные часы жизни. Завтра в это же время я смогу сидеть на этом самом месте, а его уже не будет, как уже нет Сережи Снегирева. Не будет! И этого нельзя предотвратить.

От меня Геня Соколов узнал, как происходит смена дня и ночи, как движутся звезды, солнце. Сейчас это ему нужно только для того, чтобы знать, сколько ему осталось жить. Сейчас, как и я, он видит слабую полоску зари на востоке, тускнеющие звезды. Для меня это означает приход нового, пусть тяжелого, но нового дня, а для него неумолимое приближение смерти. На моей совести лежала смерть Сережи Снегирева, теперь ляжет — Гени Соколова. Учитель ничего не сделал, чтобы спасти своих учеников.

Он ничего не сделал и в это утро.

В девять часов утра Геня Соколов был расстрелян на том же самом месте, что и Сережа Снегирев.

Вечером меня опять вызвали в школу и офицер сказал, что утром будет расстрелян третий — Василий Трошин. Офицер, пристально наблюдавший за мной, спросил через Марию Юрьевну, не хочу ли я поговорить с мальчишками еще раз. Переводчица так спокойно сказала мне, что могут расстрелять и всех двадцать учеников и уж тогда-то, наверное, будет порядок не только в Заречье, но и во всех селах уезда, что я дал клятву: если совершу убийство, то Мария Юрьевна будет первой, кто умрет от моей руки.

Как накануне, я сидел на крыльце и считал, сколько же часов осталось жить Васе Трошину. Это было невыносимо. Я встал и пошел в тот конец села, где стоял дом Трошиных. Там никто не спал, вся