Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

А что сын у Меле-шейтана растет негодяем — чего ж тут удивляться: сам он проходимец известный, и отец его был таким же. Я его знал. Он мог избить заморенную голодом корову так, что она опухнет. А потом продать, выдав за стельную...»

Я не мог согласиться с дядюшкой Донлы, хотя уважал его бесконечно. Что ж получается? Если дед был подлец и отец подлец, остается смириться с тем, что и сын растет на горе людям? Так не пойдет! И я решил: как только опять попаду в аул, рассчитаюсь с этим ублюдком. Нельзя иначе.

Если я сейчас не проучу его, в следующий раз он придумает что-нибудь похуже.

Случай скоро представился. Я повез домой дыни и остался ночевать. Поднялся я затемно и направился к дому Меле-шейтана.

Когда я с топором в руке вошел к ним во двор, разжиревшая жена Меле-шейтана доила корову. Она не обратила на меня никакого внимания, решив, что я один из просителей, что без конца ходят к ее мужу.

— Эй, баба, тащи сюда своего щенка! Я пришел рассчитаться с ним за сноху!

Женщина подняла глаза и, увидев, как я поглаживаю лезвие топора, остолбенела. Она не знала, верить ей происходящему или нет.

— Ты что, не слышишь? Или ты хочешь, чтобы я вошел в дом и зарубил его прямо в постели?

При этих словах женщина вскочила и рванулась к двери, закрывая ее собой. Корова шарахнулась в сторону. Ведро с молоком опрокинулось. Вид молока, которое смешивалось с пылью и медленно уходило в землю, привел ее в чувство.

— Что ты, сынок! Мальчик мой не виноват. Это собака укусила твою сноху, собака. Вот с ней и разбирайся. Мухтар!

Огромный пес был тут как тут и, угрожающе рыча, пошел на меня. Я замахнулся топором, но в ту же секунду оказался на земле. Страшная оскаленная морда нависла надо мной. Я наскреб левой рукой пригоршню песка и швырнул прямо в налитые кровью глаза, в следующую секунду уже вскочил и схватил воткнутые в сено вилы, не соображая в тот момент, какое страшное оружие у меня в руках: я же мог проткнуть этого пса насквозь. Но почему-то размахнулся и огрел его по макушке. Он качнулся и, сделав шаг, другой, рухнул оземь. Я уселся на него верхом и сыпал, и сыпал землю в его судорожно разевающуюся пасть...

Тут кто-то схватил меня за шиворот и поднял в воздух. От увесистой затрещины я отлетел далеко в сторону. Это, оказывается, Меле-шейтан вышел на крики жены. Собралась толпа. И председатель Язмухамед был тут. Я поднялся, подошел вплотную к Меле-шейтану и, глядя ему прямо в глаза, сорвал с него каракулевую шапку и поддал ее ногой.

— Я рассчитался с твоей собакой. Рассчитаюсь и с твоим сыном. А за то, что ты меня ударил, я сейчас подожгу твое сено. Мало будет — сожгу дом. Учти.

С этими словами я рванулся к внушительной копне, что стояла во дворе.

— Держите его, он сумасшедший! — кинулась мне наперерез жена Меле-шейтана.

Меня схватили. Меле-шейтан стоял посреди двора, широко расставив ноги, и отряхивал свою каракулевую папаху.

— Пустите его. Сопляк! Как же — испугал. Пошел вон!

Я сжал кулаки. Тут, раздвинув толпу, ко мне подошел Донлы-ага. Он взял меня за руку спокойно, но твердо.

— Погоди, сынок. Остуди свой пыл. Они еще свое получат, пусть только вернутся наши с войны живы и здоровы...

Все вокруг молчали, точно проглотили языки. Молчал и председатель. Мы с Донлы-ага вышли на дорогу. Он проводил меня до самого дома. На прощание сказал:

— А я уж думал, ни одного стоящего парня в ауле не осталось — все ушли воевать...

Потом добавил:

— Молодец! Дай тебе бог долгих лет жизни!

Возле дома меня ждала старшая гельнедже. Ох, и досталось бы мне, будь на ее месте моя мама! Я так живо представил себе эту сцену, что, казалось, слышал ее голос: «Господи, на кого ты похож? И с кем ты надумал меряться силой? С псом Меле-шейтана? А сам-то Меле-шейтан — верный пес председателя. Ты об этом подумал? Или ты хочешь, чтобы весь аул от нас отвернулся? Каждый должен знать свое место. А тягаться со львом — значит, мнить себя равным ему. Это так же глупо, как плевать против ветра».

А гельнедже не сказала ни слова. Постояла минуту, посмотрела на мою разорванную в клочья рубаху и вошла в дом. Скоро она вернулась. В руках у нее была выходная рубашка моего старшего брата.

— На, переоденься. И скажи Юси́ку, чтобы помочился тебе на руку.

Известное средство. Мы всегда пользовались им — и все отлично заживало. Никакого йода мы тогда, конечно, не знали. А руку, оказывается, я здорово поранил. И не заметил. Но это все пустяки. Меня волновало другое: как же все-таки отнеслась ко всей этой истории сама гельнедже?

По ее виду ничего нельзя было понять. Лицо спокойно и ясно, как всегда. Движения ловки и неторопливы. Она никогда не суетилась и всегда все успевала. Старшая моя гельнедже не умела мягко улыбаться и откровенничать, как младшая. Она вообще мало говорила. Детей воспитывала в строгости. Я никогда не знал, о чем она думает, что чувствует. Тем не менее испытывал к ней безотчетное уважение. Навещавшие маму соседки хвалили ее: «Умница у тебя невестка. Голоса никогда не повысит, а все ее слушают».

Вот она прошла мимо, кажется, целиком занятая своими делами. И не взглянула почти, а заметила, что малыш еще не «полечил» меня.

— Юси-ик! Ю-у-си-ик!

И вот уже она появилась вместе с сыном.

— Ну-ка, верблюжонок, видишь, дядя твой героем пришел, сделай ему на болячку пис-пис.

Юсик, не ожидавший такого деликатного поручения, отпрянул назад.

— Нет, я сейчас не хочу. — И насупился.

— Вы только посмотрите, когда надо, даже мочи у него не допросишься! — возмутилась гельнедже и легонько подтолкнула его: — Ну, давай же!

Юсуп понял, что никуда ему не деться. Пришлось подчиниться. Когда над моими ранами, уже начинавшими зудеть, была произведена эта операция, я немедленно стал собираться обратно в поле. Ребятишки старшего брата обступили меня, преданно глядя в глаза. Я усадил их на ишака и прокатил до самой окраины. Они были счастливы.

Дорогой я заново переживал все, что случилось со мной утром. И странно, лица моих врагов,