Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

вышел в соседнюю комнату. Возвратился с тремя парами чарыков, молча протянул их мне. Я также молча принял их. Председатель кивком головы дал понять, что я могу идти.

Я вышел из кабинета и несколько минут стоял за дверью, все еще не веря, что разговор окончен.

Неужели меня вызывали в контору только ради этих чарыков?

VIII

В тот день я пришел с работы поздно и застал дома странную картину: детей никто не укладывал спать, и они бродили по дому, сонные и неприкаянные. Тулпар сидела с отсутствующим видом, привалившись спиной к стене. Она явно только что плакала. Я не на шутку встревожился, зная, что эта женщина никогда слезинки не проронит из-за пустяка. Неужели невестки мои повздорили, да так серьезно, что старшая плачет, а младшей вообще не видно?

Юсу́п, увидев меня, обрадовался и, повиснув на шее, залепетал:

— Дядя Язлы, дядя Язлы, а к нам дед бородатый приходил!

— Какой дед?

— Они с тетей Айсоной выходили во двор. Потом тетя Айсона целовала меня и плакала. И мама тоже плакала...

Господи, что еще за беда на нас свалилась?

— Айсону отец забрал. Только что уехали, — проговорила Тулпар, очнувшись от оцепенения. Она хотела встать, но снова зашлась в беззвучном плаче.

Я пулей выскочил за порог. Выбежав за околицу, я увидел арбу, удалявшуюся в сторону аула Союналы́.

— Гельнедже! Гельнедже! — закричал я в отчаянии.

Мерное поскрипывание стихло. Арба остановилась. Я, наконец, настиг ее и, задыхаясь и бессвязно бормоча, уткнулся головой в туфли Айсоны.

— Гельнедже... не уезжай... останься... Довлет жив... не может быть... он жив... он вернется... вот увидишь... на дядю Айлы тоже похоронка... помнишь?.. а он вернулся... гельнедже...

Айсона слушала молча, потом упала на узел с вещами и зарыдала так, что арба заходила ходуном. Вместе с ней заревел и я. Пожилой человек с бородой слез с арбы и подошел ко мне.

— Не плачь, сынок, даст бог, вернется твой брат... Тогда милости просим, приходи: получишь подарок, как полагается, за добрую весть и заберешь свою гельнедже... Или я сам ее привезу. Велико ли расстояние меж Союналы и Бешбеле́? Не надо, не надо плакать. Ты все же мужчина!

Я стоял и давил в себе рыдания. Арба между тем снова заскрипела и стала понемногу удаляться. Я долго смотрел ей вслед, потом сорвался с места и побежал. Я бежал, не разбирая дороги, через поле к холмам, подальше от людей. Тут я упал ничком на землю, и слезы хлынули, как из прорванной запруды. Я плакал долго, сладко, как раньше, когда был маленьким...

Потом я сидел на склоне холма, глядел на звезды и вспоминал довоенную жизнь. Вспомнил, как отец Айсоны приходил в гости к моему отцу. Они усаживались на кошме под шелковицей, я подносил им чай и слушал всякие интересные истории, стараясь не пропустить ни слова... Вспомнил, как мы с мамой пришли к ним переговорить о предстоящей свадьбе, как привезли Айсону к нам домой, как свадьбу сыграли... Айсона была такая красивая, и Довлет тоже был очень красивый... Тут слезы снова полились у меня из глаз... Наплакавшись, я вспомнил о семье, за которую был теперь в ответе. Пора домой. Наверное, Тулпар уже беспокоится. Я поднялся. Была глубокая ночь. Никто не видел и не слышал, как я возвращался.

IX

Хлопковая страда подходила к концу, когда я сломал ногу. Тащил на спине тюк хлопка, чтобы погрузить его на арбу, оступился, и вот теперь лежал дома и скучал. Хорошо еще, дети старшего брата были дома, иначе пропал бы с тоски. Мы развлекали друг друга, как могли. Я вспомнил все сказки, которые когда-либо слышал или читал, все забавные истории... Но самым любимым занятием у нас было мечтать и строить планы на будущее.

— Дядя Язлы, а когда ты поправишься, покатаешь нас на ишаке?

— Конечно, покатаю.

— Дядя Язлы, а поймаешь нам шакаленка?

— Поймаю. Обязательно. Вот пойду на реку, там в зарослях полным-полно шакалят.

— И принесешь домой?

— Принесу.

— И мы будем с ним играть?

— Конечно.

Глаза их загорались, и любая ссора тут же затихала, стоило начать разговор про шакаленка.

Когда же приходила с работы Тулпар-гельнедже, они переключались на нее, спеша выложить все свои новости. Тулпар, которой надо было так много еще сделать по хозяйству, слушала вполуха и отвечала односложно, часто невпопад. Они обижались:

— Мама, ты же не слушаешь!

И тут же приставали к ней снова:

— Мама, купи нам братика. Вон соседи купили. Купи братика. Я его буду на руках носить.

— Нет, сестричку! Нет, сестричку!

Поднимался ужасный шум. Мать прикрикивала строго:

— Идите играйте во двор. Тут с вами-то не знаешь, за что хвататься.

Мне немного понадобилось времени, чтобы отоспаться, и, поскольку я не уставал днем, очень скоро мне уже не хотелось спать и ночью. Я часами лежал с открытыми глазами, прислушивался к ночным звукам и думал, думал... Что еще оставалось? Я рисовал в своем воображении картины сражений, о которых говорили по радио, и видел там своих братьев. Они всегда были вместе, дрались с врагом плечом к плечу, и отец был с ними. Я знал, конечно, что воюют они на разных фронтах — ну и что из того? Я видел, как блестят их зубы, как горят глаза: «Погоди, фашист проклятый, сейчас мы тебя...»

Скорее бы, скорее бы кончилась эта война, а там уж братья мои наведут порядок в ауле, они никому не позволят обижать беззащитных!

Снова поднимался во мне гнев против Меле-шейтана и его дружка. Эх, выдрать бы их на глазах всего аула! Чтобы люди видели: и на любимчиков председателя можно найти управу!

А вот сам Язмухамед-ага был для меня загадкой. Я, как и все в нашем ауле, привык его уважать. Но почему он не гонит от себя этих прохвостов? Более того, ведь знает, конечно, что они вытворяют, — почему не мешает им? Хорошо еще, на фронт их не взяли: они бы обязательно перешли на ту сторону, это уж точно. А здесь, я в это верил, мы в конце концов с ними справимся.

Как-то под вечер зашли меня проведать тетя Нурбиби́ и Сарыгыз. Они все шутили:

— Признайся, ничего у тебя не болит, ты просто отлеживаешься, копишь силы, чтобы отдубасить как следует Меле-шейтана!

Какие они славные — Сарыгыз и ее мать! И как хорошо, что они зашли! На душе у меня был праздник.