Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

советовался с ним и слушался его во всем, и понятно, что в первую очередь он пришлет весточку дяде, а не им... да и что можно написать о войне женщине и маленьким несмышленым детям? Напишешь только — жив-здоров, и все. Но почему, почему он не пишет эти два коротеньких слова? Неужели ему так уж некогда? А может, письмо затерялось в дороге? Все-таки они живут не в городе, а в далекой деревне... Хотя все вокруг получают почту... Нет, нет, мальчик тряс головой, чтобы прогнать эти неотвязчивые мысли, не может быть, чтобы у дяди не нашлось письма...

Эта мысль о том, что у дяди он обязательно обнаружит письмо или даже несколько писем от отца, не раз успокаивала мальчика в дороге, придавала ему сил, и он готовился стерпеть любые трудности, только бы доехать до города, увидеть дядю, забрать у него письма. Он воображал, как вернется в свою деревню, в свой дом с пачкой отцовских писем, а может даже, там будет фотография, где из маленького кружочка выглядывает усатое лицо отца, на плечах у него бурка, как настоящая, за спиной острые горы и надпись: «Привет из Кисловодска»...

Мальчик остановился, покачнувшись, сильно встряхнул головой, отгоняя липкую дрему, осоловелыми глазами поглядел на выжженную солнцем равнину и снова зашагал на неверных ногах.

И тогда обрадуется мать, и сестры обрадуются, и все в деревне с уважением будут говорить о том, что он, такой маленький, один отправился в дальний путь и отыскал в городе дядю... Хотя какой же он маленький? Ему скоро девять лет... И товарищи будут его очень уважать и в своих играх всегда будут выбирать его предводителем...

Босой пяткой он почувствовал, что наступил на что-то холодное и живое, тут же ушедшее под его ногой в рыхлый песок. Сон моментально улетучился, растворяясь в полдневной дреме жаркого воздуха. Мальчик присел на корточки, чтобы получше разглядеть то, на что наступил. Сизый раскоряченный жук выползал из-под песка с упорством танка. Был он рогатый, крупный, жирный, похожий на крохотного бычка, и, поблескивая на солнце, надвигался на мальчика. Мальчик долго смотрел на жука, на его растопыренные мохнатые лапы, длинные усы, на броню, покрывавшую тело, и вдруг в какой-то миг, понимая своим ясным дневным сознанием, что это, может, и глупо, подумал, что жук похож на страшную, долгую, жаркую, голодную войну, на эту гадкую войну, куда пошел воевать его отец, воевать с такими вот жуками, вылезшими из-под земли и наползшими на страну, о которой мальчик имел еще очень приблизительное представление... Но одно он знал точно — та огромная страна, которая сейчас борется с врагами, — его страна, хоть он и знает только один ее крохотный кусочек, свое маленькое, далекое от Баку село. И война хочет проникнуть в его родное село, захватить его и захватить город, в котором живет его дядя. И жук, похожий на войну, молчаливый и грозный в своей ничтожной оболочке, как война... Молчаливый, как война...

Ему казалось, что там, где идут бои и где теперь его отец, там шум, и грохот, и взрывы, и выстрелы, и крики, и оттуда война, ширясь кругами, словно волны от брошенного камня в стоячей воде, и становясь все тише, расходится по всей огромной стране — чем шире и дальше от центра, тем тише и тише это страшное слово «война», и наконец эти круги по воде исчезают, превратившись в напряженную тишину, какая царит в селе у них... предгрозовую тишину... Мальчик, не сводя с жука глаз, нащупал большой неровный камень на дороге, поднялся на ноги и изо всех сил запустил в жука этим камнем. Камень вдавил жука в песок. Не оглядываясь, мальчик пошел дальше. Теперь ему уже не хотелось спать, и шел он бодро и быстро, подстегиваемый мыслью о наступавших сумерках, о скорой встрече с дядей, о возвращении обратно в село...

Мешок болтался у него в руке с двумя нетронутыми лепешками, и было радостно думать о том, что он так и не откусил ни разу от лепешки, пересилил себя и теперь у него две целые лепешки. А еще в кармане брюк мальчика была зашита матерью бумажка с адресом дяди, и, хоть он и выучил этот адрес наизусть, все равно он боялся потерять бумажку. Мало ли что может случиться... Вдруг он забудет адрес? В прошлом году его товарища Кери́ма ночью на улице напугала собака, и у него на неделю почти начисто отшибло память, и только потом постепенно память стала возвращаться к Кериму... Вдруг и с ним произойдет что-нибудь такое?.. Не станет же он ждать целую неделю, чтобы вернулась память... А тут как раз бумажка с адресом, он сразу же найдет дядю... А если ему так отшибет память, что он забудет даже о бумажке в кармане? И не полезет ни разу в карман? Тьфу! Что это за мысли лезут в голову! И почему это он должен терять память? Ведь никто, кроме Керима, во всем селе ни разу не терял память... Разве что старики... Да и те многое помнят, не все забыли.

Очень хотелось есть. «Нужно еще немного потерпеть, — думал мальчик, — мне еще не так хочется». А запах лепешки все сильнее бил в ноздри, все крепче напоминал о себе. «Пройду еще сто шагов и откушу кусочек. Самый маленький кусочек, — думал мальчик, жуя лепешку и машинально, бездумно терзая рукой лепешку в мешке, стараясь захватить как можно побольше. — Десять... пятнадцать... тридцать два... Пройду еще десять шагов и откушу кусочек... Маленький кусочек...»

Был поздний вечер, когда мальчик добрался до вокзала. Поезд в Баку, сказали ему, уходит ночью. В мешке мальчика оставалась одна лепешка. Он купил билет и стал ждать поезда, крепко зажав билет в потном кулачке. Прохладная, остывшая земля приятно холодила горевшие от дальней дороги пятки.

В поезде было много народу, тесно и душно. Пот стекал по лицам, и мальчик чувствовал пробегающие по спине липкие струйки.

Спал он ночью, сидя на полу: больше места не было. Пожилая женщина свесилась сверху и жалостливо спросила:

— Ты что же, один едешь?

— Один, — хмуро ответил мальчик.

— Такой маленький, — вздохнула женщина. — И далеко собрался?

— В Баку, — сказал он.

— А что же ты один едешь? — спросила женщина. — Тебе не страшно?

— Не страшно, — сказал он. — Всюду много людей.

— Вот людей и надо бояться, — сказала женщина. — У меня вон какие-то жулики деньги утащили... — Она опять вздохнула. — Что же, дома не нашлось никого постарше