Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

бревнах возле родника, увидели дядю и подошли к нам. Поговорили, посмеялись. Потом мы пошли дальше. Дома кончились, мы проходили мимо стогов прошлогоднего прелого сена, и тут я вспомнил и сказал дяде, что у лошади нет хвоста.

— Как это — лошадь и без хвоста?

— Отрезали, наверное, — пояснил я.

— Кто?

— Не знаю.

— Бедная, как же это она без хвоста? Пойдем посмотрим на нее.

— Завтра, — сказал я, — сегодня уже поздно.

Пока мы шли, дядя все сердился на тех, кто отрезал лошади хвост, а когда мы добрались до нашего участка, совсем расстроился. Молча прошелся вдоль межи, вернулся, закурил и присел на поросшем травой бугре.

— Полить надо картошку, — сказал он. — О чем твой отец думает.

Мы еще немного посидели так, дядя сорвал пучок травы, растер в ладонях, а потом весело сказал:

— Ладно... пошли, Овик, завтра сам приду поливать.

Мы поднялись по склону.

У крайнего участка дядя остановился.

— Это ведь земля дяди Соло?

— Да, — кивнул я.

— Хороший он человек, дядя Соло. Как он теперь, все так же поет?

— Умер в прошлом году... сейчас этот участок другому отдали.

— Жаль... Я помню, как он сидел под стеной своего дома, и всегда напевал одну и ту же песню. Нигде больше не слышал этой песни — наверное, он ее сам и сочинил... — Дядя помолчал, потом добавил: — Может, ты слышал — грустная такая?..

По тропинке вдоль холма мы дошли до ущелья, посидели немного там, посмотрели, как женщины собирают выстиранное белье, и дядя сказал, что это здорово, когда белье сушат, расстелив на чистой траве. Потом мы вернулись в село, и, пока дошли до дому, совсем стемнело.

За ужином мама была очень веселая, много говорила, а когда она, по своему обыкновению, произнесла «три» как «тьи», дядя громко рассмеялся, встал и поцеловал ее в щеку.

Когда я лег спать, дядя посидел со мной. Уже сквозь сон я услышал его голос:

— Завтра я пораньше отправлюсь на участок, а ты принесешь мне поесть...

Когда я проснулся, уже совсем рассвело. Окна были распахнуты, и утренний спокойный свет струился в комнату сквозь тюлевую занавеску. Я думал о том, какой хороший был вчера день, как хорошо, что приехал дядя, и как прекрасно все будет сегодня. Мама уже приготовила завтрак и все уложила в сумку. Я подхватил сумку, я радовался, что несу еду дяде, и почти бежал. Его я увидел еще издали — он стоял босой, опершись на лопату, и, улыбаясь, смотрел на меня.

— Доброе утро! — весело прокричал он. — А я уже и управился...

— Мама велела быстрее есть, а то остынет.

— Дай сначала попить, ужасно пить хочется, поем после... — Дядя принял у меня ведерко. Он стоял по щиколотку в мягкой земле, пил, и вода проливалась ему на грудь.

— Хорошо! — сказал он и засмеялся. — Овик, какая здесь вода!

Поставил ведерко на землю, присел на межу, закурил.

— Пьем воду, но не видим ее, а воду нужно видеть.

Я расстелил на траве газету, выложил из сумки еду.

— Садись сюда, Овик, поесть еще успеем, — сказал дядя. — Хочу поговорить с тобой.

Я сел напротив него, обхватив руками колени.

— Ты еще мальчик... но запомни — я хочу, чтобы ты, когда вырастешь, не уезжал из этих мест. — Он зачерпнул из ведерка стаканом, полил на руки, потом еще зачерпнул. — Когда тебе будет грустно, попробуй как-нибудь, возьми стакан воды и, перед тем как выпить, подержи на свету, и ты увидишь, как красива вода; подумай, что вот тебя одолевает жажда, а тебе никто не мешает утолить ее — и вдруг все изменится и станет веселее.

Он поставил стакан на траву и закурил.

— Когда тебе будет грустно, попробуй как-нибудь, — добавил он. — Потому что и грусть — та же жажда.

Муравей побежал по голой дядиной ступне, он соломинкой сбросил муравья и долго смотрел куда-то вдаль — между двумя ближними холмами был виден кусочек далекого горизонта.

Я подумал, что дяде отчего-то невесело. Может, ему скучно у нас здесь?

— Вы, наверное, очень хотите скорее уехать?

— Куда уехать?

— Не знаю, наверное, в Москву?

— Никуда я не уеду, — не глядя на меня, сказал он. — Я останусь здесь.

— И здесь будете работать?

— Да.

— А вы скажите сегодня маме, что остаетесь... она так обрадуется! Она ведь хочет — я слышал, как говорила отцу, — чтобы вы здесь женились...

Он провел рукой по моим волосам и улыбнулся.

— Никто ведь и не уезжает, Овик, — чуть погодя сказал он. — Все остаются.

— Куда не уезжают? — осторожно спросил я.

— В другие места... в Москву например. Мы садимся в поезд и переезжаем в другой город, но все равно остаемся.

— Остаемся где?

— Там, где впервые увидели солнце и воду. Все мы остаемся там, — сказал он, — но только понимаем это слишком поздно.

Дядя взял в руки комок земли, размял, медленно пересыпал с ладони на ладонь. Я вспомнил нашу старую мельницу. Потом дядя улыбнулся, высыпал землю, вытер руки о штаны и скомандовал:

— Овик, мы забыли о завтраке!

Спас[25] давно уже остыл, но мы молча съели каждый свою долю. Я сложил тарелки в сумку, дядя обулся.

— Теперь пойдем к лошади, — предложил он и взял у меня из рук сумку.

Мы шагали рядом, дядя положил мне руку на плечо. Когда дошли до шиповника, он сорвал несколько ягод, совсем зеленых, попробовал, потом сорвал еще и положил в карман.

— Хороший шиповник, — сказал он, — я люблю настой пить.

— А мне больше нравится малина.

— И малина прекрасна — все прекрасно на этой земле! — весело подтвердил дядя.

Разговаривая так, мы миновали холм и спустились к лугу. Там паслась единственная лошадь нашего села. Издали не было видно, что она без хвоста, и дядя сказал:

— Как это здорово — лошадь на лугу!

Чтобы не испугать лошадь, мы не сразу подошли к ней, остановились поодаль. Она почуяла нас, подняла голову. Дядя положил на ладонь кусочек хлеба, посыпал его солью и пошел вперед. Лошадь отступила. Так повторилось несколько раз, потом лошадь понюхала хлеб и фыркнула, снова понюхала и осторожно взяла его с ладони. Дядя, напевая что-то веселое, осторожно погладил морду лошади, а потом обнял ее за холку, так что голова лошади оказалась у него над плечом. Он долго стоял так, продолжая напевать ей на ухо; все это время