Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Луна светила так ярко — все было голубым и дома, и на улице. Стало грустно до слез, что я один вижу всю эту красоту. Я мысленно обращался к братьям: «Ну что же вы не едете? Если бы вы знали, как здесь красиво...» И я представил себе, что сижу во дворе вместе с ними, мы любуемся луной и ведем неторопливую беседу, как и подобает мужчинам. И уж конечно, они меня называют теперь только полным именем: «Язлы». Я услышал во сне — значит, я все-таки уснул? — свое имя так четко, что даже проснулся.

— Язлы! — кто-то окликнул меня, теперь уже наяву. Потом позвал мою гельнедже.

Сердце мое бешено заколотилось. Неужели Меле-шейтан посмел? Ну да, он же знает, что я сломал ногу и ничего не смогу ему сделать...

Я нащупал рукой толстую палку, что служила мне опорой, если нужно было встать, и направился к выходу. Держась за косяк и ухватив поудобнее палку, я резко открыл дверь...

— Язлы-джан, братишка!

На пороге стоял человек в военной форме. Он протянул ко мне руки...

— Агамурад? — верил и не верил я своим глазам.

И сам не заметил, как припал к его груди и заревел в голос. С каждым всхлипом я чувствовал, как постепенно освобождаюсь от какой-то непомерной тяжести, которую носил до сих пор и вроде бы не замечал... Мой старший, мой самый старший брат Агамурад прижимал меня к своей груди, и я плакал, плакал, выливая все, что накопилось за эти четыре года... Я вспоминал в который раз, как провожал своих братьев одного за другим... Снова всплыл в памяти прощальный взгляд Нурли. Теперь я увидел в нем сочувствие. Кажется, я понял, какая мысль мучила брата, когда он покидал нас. И понял, почему он так на меня смотрел. Нурли хотел сказать: «Брат мой младший, не знаешь ты еще, какое трудное и ответственное дело — быть главой семьи. Это груз для инера[22]...» Но не сказал. И правильно. Ведь я все равно должен был нести этот груз. Я и нес, сколько надо было.

И вот вернулся Агамурад, мой старший брат. Он снял с моих плеч непосильную ношу и взвалил ее — на свои.

Теперь можно было и поплакать. В конце концов, не такой уж это солидный возраст — тринадцать лет...

Натиг Расул-заде

ТЫ ТЕПЕРЬ МУЖЧИНА

Потом ее уже не было видно, вспорхнула, взлетела, понеслась в небо, все выше, выше и растворилась среди спокойной громадной сини. Странно вела себя эта маленькая птица. Сначала сидела нахохлившись, похожая на тряпичный мячик, на самой нижней ветке тутовника, так что мальчик мог бы достать ее рукой. Но только он подошел к дереву, как птица тяжело, словно с перебитым крылом, вспорхнула и уселась на ветку повыше, беспокойно и строго глядя на мальчика круглым бисером глаза. Мальчика удивило такое поведение птицы, и, повесив свой узелок на ветку дерева, он поднял с земли толстый прут и завертел им над головой, подпрыгивая, стараясь достать птицу. Но она не стала ждать, чтобы мальчик достал ее своим прутиком, и, вспорхнув, уселась на самой верхушке дерева.

— Эй!

Птица настороженно повела головой, но не двинулась с места.

— Эй!

И вслед за криком полетел кверху сухой, рассыпающийся на лету ком земли.

Вот тогда и растворилась птица в ослепительном небе. А ком сухой земли желтым песком посыпался на запрокинутую голову мальчика.

Тут он вспомнил о маме. Мама говорила ему, что нельзя мучить птиц. А он сейчас мучил птицу, заставил ее покинуть дерево и улететь в жаркое небо. Мысли, накаленные летним солнцем, лениво и неуклюже ворочались в его голове, но одна старая, холодная, снова обожгла его, как зимой обжигает пальцы мерзлый металл колодезного ведра. Надо уехать — вот что он вспомнил, и это заставило сильнее забиться сердце мальчика. Он с тоской взглянул на болтавшийся на ветке дерева цветастый мешок. В мешке были две небольшие молочные лепешки, что дала ему мать на дорогу. И висел мешок, весело и беззаботно болтаясь, будто мальчик вышел поиграть на улицу и скоро должен вернуться домой. Но две круглые лепешки в мешке настойчиво напоминали ему, что нужно уезжать, отправляться в город, что он только что простился с матерью и сестрами и теперь неизвестно, сколько дней не увидит их. Мальчик озабоченно нахмурился, погладил себя по неровно постриженной матерью голове. Голова была очень горячая. Тут только он сообразил, что нужно отойти в тень, снял с ветки дерева свой мешок, прошел несколько шагов по пыльной деревенской улочке, да так и не оборачиваясь на свой дом, поплелся, побрел, пошел, все быстрее, все больше прибавляя шагу. До вокзала было несколько километров. На вокзале он сядет на поезд и поедет в город. В городе живет старый его дядя, папин брат.

Путь неблизкий до вокзала, поэтому мальчик шел быстро, стараясь дойти до темноты.

«Быстрей дойду — быстрей доеду — быстрей отыщу дядю — быстрей вернусь домой», — думал он, и эта последняя часть его рассуждений особенно волновала его.

Чтобы не напекло солнце, он перекинул через голову мешок, придерживая его рукой с другой стороны. Лепешки на дне мешка то и дело хлопали его по щеке. Пахло свежевыпеченным хлебом, запах ударял в ноздри, и сердце мальчика сладостно замирало, в животе урчало, а во рту обильно набиралась водянистая слюна. Он поминутно сплевывал и старался крепиться, чтобы не есть, — путь был дальний, денег было только на билет, и мальчик понимал, что, может, придется эти лепешки растянуть на несколько дней, пока он не отыщет в городе дядю. А отыскать дядю нужно обязательно, потому что...

Вот уже полгода скоро, как нет от отца весточки. Сначала он писал часто. Но больше писал своему брату в городе, дяде мальчика. Они знали об этом из писем дяди. Теперь почти полгода нет писем ни от отца, ни от дяди. Но не может быть, чтобы у дяди не было писем от отца. И мама говорит, что не может быть. Просто, наверно, дядя опять в больнице, ведь он очень болен, потому его и на фронт не взяли... он в больнице лежит со своей болезнью, и ему теперь не до них... некогда писать. И мама так же думает. Ведь дядя намного старше отца, и потому относился отец к нему не как к старшему брату, а как к отцу своему, всегда