Цена жизни - Жанна Александровна Браун

должно жать? Сейчас так все делают. Может, вы с Луны свалились и думаете, что Нарыкова… — Она осеклась и кокетливо засмеялась: — Ну, что это мы все о делах… Между прочим, у меня к вам поручение. Завтра у Нарыковой день рождения, ты еще не забыл, Сережа?

Не забыл. Только помнить себе не разрешал. Это будет первый день ее рождения без него. Каждый год в этот день Сергей утром приносил ей букет цветов, а вечером, тщательно одетый и причесанный, шел к ней на вечер с подарком, как правило, с какой-нибудь редкой книгой. Бабушка для этого накануне специально посещала букинистические магазины.

— Знал, знал и забыл, — сказал Сергей, — а ты, Вальтер?

— А мне-то с чего помнить? Нас на ихние рауты не приглашали, — сказал Вальтер.

— Так вот, мальчики, — непринужденно сказала Полина. — Маруся просила непременно привезти вас на дачу завтра. Будут все наши.

Сергей вопросительно взглянул на Вальтера. Может, поедем? И случай такой удобный. Тем более не сам напросился. Значит, ей тоже плохо… Вальтер пожал плечами и промолчал: решай сам, это твоя проблема.

— А во сколько? — спросил Сергей.

— К пяти часам. Все соберутся к электричке в пятнадцать десять. Я могу заранее взять билеты, чтобы вы не теряли время в очередях.

Официально рабочий день у них кончается в два часа, вполне можно успеть. Тем более что до вокзала рукой подать. И Маруся сама позвала, значит, ждет… Надо будет купить подарок или выбрать что-нибудь у бабушки в подарочном фонде. Там всегда найдется оригинальная вещица. Интересно, кто еще придет? Полинка сказала, что соберутся все наши… Значит, и Ефимов? Но тут Сергей вспомнил о Савельиче… Представил себе, как старик будет возиться у станка один в то время, когда они будут сидеть с Ефимовым за одним столом… Знать, что человек подлец и не подавать вида?..

— Нет, Воробьева. Спасибо за приглашение, но как раз завтра мы должны сделать срочную работу. Ничего, к сожалению, не выйдет.

Полина искренне огорчилась:

— Маруся обидится… Неужели отпроситься не можете?

— Не можем, — сказал Сергей, — скажи, Валька?

— Обязательно, — подтвердил Вальтер, — у нас, как в аптеке. Лекарства только по рецептам.

— Вы просто не хотите, вот и все! — сердито сказала Полинка и надула губы. — Я Марусе так и передам!

Она опустила болонку на землю и ушла не попрощавшись, гордо постукивая каблучками.

— Ты сейчас ко мне или домой? — спросил Сергей, глядя ей вслед. У него было такое ощущение, что с каждым Полинкиным шагом в его душе натягиваются и рвутся нити, связывающие его со школой, со всем тем миром, где Нарыкова может спокойно танцевать с Ефимовым, с миром, где все знают, как Полина собирается попасть в институт, и продолжают дружить с нею.

— Домой, — сказал Вальтер, — ремонт же…

— Я приду попозже.

— Сегодня не надо, Серый. Нам осталось немного дошпаклевать. А обои будем клеить в воскресенье.

— Как скажешь. Думаешь, Савельич за сегодня закончит станок?

— Вряд ли. Он же не рассчитывал, что придется направляющие шабрить. Да еще мы ушли на этот совет…

— Ну ладно. До завтра.

— Обязательно, — сказал Вальтер.

Но завтра не было. То есть оно было, но совсем другим. Потому что не стало Савельича. Он проснулся среди ночи от боли в сердце и не дождался, пока баба Фиса накапает из пузырька лекарство.

Сергей еще никогда не терял близких людей. Знал, что люди плачут от горя, но сам плакать не мог, хотя нередко плакал от обиды… Просто в груди у него поселилась какая-то непонятная тяжесть, и ни с кем не хотелось говорить. Даже с бабушкой. И еще одно чувство не покидало Сергея все дни, вплоть до похорон. Он не мог поверить. Словно вокруг него происходила чудовищная мистификация, какой-то общезаводской розыгрыш. А сам Савельич сейчас выйдет из мастерской, грузный, косолапый, в неизменной сетке, сквозь которую пробиваются седые волосы, вытрет ветошью промасленные руки и скажет, насмешливо поглядывая голубыми глазками из-под набрякших красноватых век:

«Ну, что вы пригорюнились, сынки? Не разгильдяи какие-нибудь — рабочий класс. На этом и стойте».

Ребята по-прежнему приходили в цех на час раньше, как было заведено Савельичем, и пытались закончить работу, которую не успел сделать наставник. Второй слесарь, работавший вместе с Савельичем, был в отпуске. Рабочие не подходили, не заводили разговоры, не лезли с советами. Несколько раз подходил Максим, смотрел, как ребята работают, и так же молча уходил. И Сергей был благодарен им. В конце концов чему-то же научились они за два года у комиссара и за это время у Савельича.

В день похорон гроб с телом Савельича привезли для прощания в заводской клуб. Виктор Львович вместе с Ваней зашел в цех за Сергеем и Вальтером. Сергей был уверен, что они придут первыми, но оказалось, что в клуб и даже на клубную лестницу уже не попасть. Да и во дворе они с трудом нашли место поближе к двери. Прощальные слова транслировались по радио, чтобы все могли слышать. Сергей слушал панихиду, и ему казалось, что все говорят не то и не так. Рядом с Савельичем все эти слова казались мелкими, стертыми. Они ничего не говорили о живом Савельиче, потому что сам он был больше любых слов. Горе на лицах людей, запрудивших заводской двор, говорило о Савельиче намного точнее.

К ним подошел Максим и поздоровался с комиссаром. Оказывается, они давно и хорошо знали друг друга.

— Не знаю, что делать, Виктор, — приглушенным голосом сказал Максим, — рабочие требуют, чтобы их отпустили проводить Николая Савельевича. Пишут заявления, что отработают в любое время.

— А что дирекция? — спросил комиссар.

— Что они могут? Их завалили заявлениями и другие цеха. Не останавливать же завод…

— Он бы сам не разрешил, — сказал Сергей.

А Ваня вспомнил другие похороны. Ездил на Старопарголовское покрасить оградку на могиле бабушки и случайно увидел, как хоронили какого-то начальника. Наверное, все у него было при жизни: власть, почет, персональная машина и персональная дача. И конечно, богатая возможность сделать много добра людям и делу… а за гробом шли по кладбищу человек пятнадцать. Плакали только жена и двое детей, а остальные шли с казенными лицами… Приехали по долгу службы… Вот и вся цена прожитой человеком жизни. Для чего и для кого он жил?

— Я бы остановил завод, — сказал комиссар, — остановил! Чтобы и завод попрощался с ним… Ведь для Савельича он был живым… живым, понимаете? Савельичу давно надо было на пенсию, а он не мог оставить ЕГО, так и проработал до последней минуты… Иван,