Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Родионов старался продвигаться параллельно плотине, ориентируясь по шуму прибоя. Но с каждой минутой течение усиливалось. Мина, как воздушный шар, тянула за руку вверх, отрывала от дна, а вода подталкивала, прижимала. Тогда водолаз пошел не параллельно, а под углом к плотине, стремясь отдалиться от нее. А течение гнало и гнало его назад, к бетонной стене, раскачивало и вырывало мину. Стальной трос все глубже впивался в резиновый рукав. И вдруг Родионов почувствовал, что по руке заструилась холодная, обжигающая вода. Из-под троса, кольцами обвившегося вокруг руки, выпрыгивали серебряные пузырьки воздуха. Стальные заусеницы прорезали резиновую рубаху.

Водолаз не остановился, но мысли у него смешались и оторвались от действительности. Вспомнился отец, каким запечатлел его фронтовой фотограф в 1944 году за несколько дней до смерти. Стоял он у какого-то болотного куста в лихо заломленной пилотке, с автоматом на груди, в резиновых сапогах, по щиколотку увязших в тине. Почему-то именно вокруг сапог и закружились мысли Родионова. Он встряхнул головой и понял, откуда эти мысли: вода из прорезанного рукава просочилась вниз и переливалась, хлюпала между пальцами.

— Сколько еще? — хрипло крикнул Родионов.

Ответ пришел не сразу. Что мог сказать парторг? Никто не представлял, где сейчас находится водолаз. Он мог быть у самой плотины и каждую секунду надо было ждать взрыва, который раздробит, подбросит вверх и швырнет в море и железобетонные секции, и краны, и помпу, и горсточку людей.

— Метров пятнадцать, Андрей Владимирыч, — сказал наконец Алексеев.

И опять все умолкли. Рука парторга, сжимавшая трубку, побелела от напряжения. Рядом стоял старый подводник. Его моржовые усы обвисли. Он лучше других представлял состояние Родионова. Но даже он, видавший многое водолаз, не знал, что посоветовать, чем поддержать товарища. Мамышев и Свиридов по-прежнему работали у помпы. Начальник строительства и бригадир подошли к самому краю плотины, где свирепствовал прибой, и глядели вниз, в клокочущую пучину.

Из трубки долетел стон.

— Держись! — крикнул парторг.

— Все… — ответила трубка. — Вижу плотину… Пять метров… Конец… Прощайте, товарищи!

— С кем прощаешься? С нами прощаться нечего, — с тобой на тот свет пойдем! Держись, говорю! Отдохни, соберись с силами! Ложись на дно! Зубами вцепись!

— Не могу — вода заливает.

Парторг не понял, о какой воде говорит Родионов, но спрашивать не стал.

— Тогда стой! Стой, как под Сталинградом стояли!.. Стоишь?

— Стою…

— А теперь слушай! Осталось десять шагов! Десять маленьких шагов! И ты пройдешь их! Обязательно пройдешь! Ты знамёнщик!

Случайно произнесенное слово подсказало парторгу новое решение.

— Слушай! — торопливо закричал он в трубку. — Вспомни армию! Вспомни, как ты выносил знамя! Держись! Я сейчас вынесу наше знамя! Оно будет над тобой! Держись!..

Не ожидая ответа, парторг передал трубку старому подводнику, бросился к железному домику Красного уголка, лязгнул дверью и через секунду бежал уже обратно, на ходу сдергивая со знамени чехол. Ветер подхватил его и унес в море, а знамя развернулось и затрепетало, как живое.

— Слушай, знамёнщик! — торжественно произнес парторг. — Знамя над тобой! Вперед! Десять шагов! Вместе будем считать… Ра-аз! Два-а!.. Готово? Три-и!..

Вот уже отсчитано десять шагов… Пятнадцать… После счета семнадцать парторг услышал:

— Конец…

Лишь по интонации понял он, что водолаз достиг конца плотины.

— Еще три шага! Поднатужься!..

Но Родионов больше не отвечал.

Мина всплыла рядом с недостроенным краем плотины. Круглую смерть подхватило волной и понесло к берегу. Ударившись о скалы, она взорвалась в тот момент, когда Родионов, раздетый и растертый спиртом, открыл глаза и увидел знамя. Оно реяло над плотиной.

В верховьях Лимпопо

Счастливые дни Ник мог пересчитать по пальцам. За тринадцать лет, которые он прожил на свете, их было у мальчика, может быть, три, от силы — четыре. Но они и в подметки не годились сегодняшнему дню! Сегодня отчалит пароход и поплывут они с отцом в далекую, таинственную Африку. Но это еще не все. Сегодня в Сан-Франциско приедет советский премьер-министр Никита Хрущев. И он — Ник — увидит этого великого человека, который объявил войну войне! А войну Ник ненавидел всей своей маленькой душой.

Правда, сам он не испытал военных невзгод. Но у отца свисал с плеча плоский пустой рукав. Это наделала война. Да и не только это! В семье говорили, что, не случись такого несчастья, — был бы Сэм Барроу не рядовым юристом, а компаньоном фирмы.

Отец Ника часто уезжал по делам фирмы в разные концы света. И каждая поездка начиналась со слез мальчика. Он просил взять его с собой, но ему отказывали: то не было лишних денег, то еще что-нибудь мешало. Наконец отец дал обещание: взять Ника в поездку, как только ему исполнится тринадцать лет. И надо же было так повезти — поехать не куда-нибудь там в Мексику или Бразилию, а в Африку — на другой континент!

В тот день весь город вышел на улицы, украшенные разноцветными транспарантами и лозунгами. Нарядный, праздничный Сан-Франциско кипел. Кинооператоры и репортеры с боем занимали выгодные позиции. На тротуарах шпалерами выстроились жители города. Трудная для английского произношения, но уже ставшая знакомой и привычной фамилия Хрущев звучала на разные лады.

Нику посчастливилось. Он очутился в той толпе, которая окружала гостиницу. Сюда и подъехали машины с гостями. Ник сразу же узнал Хрущева. Он добродушно отвечал на многоголосый гул приветствий: дружески махал шляпой, кивал головой и улыбался запросто, как добрым знакомым. Выйдя из машины, он потряс в воздухе соединенными руками и поклонился в сторону собравшихся.

В толпе раздались возгласы:

— Гуд дэй[46], мистер Хрущев!

— Пиис![47]

— Уэлкам[48], Никита Хрущев!

— Фрэндшип![49]

Никита Сергеевич вместе со своими спутниками вошел в гостиницу. Толпа вплотную придвинулась к дверям. Ник оказался у вереницы машин.

А дальше все произошло само собой. Прижавшись к полированному крылу, Ник увидел прямо перед носом красный, весело трепещущий флажок с серпом и молотом. Рука мальчика потянулась к нему и выдернула его из зажима…

* * *

Шахтеры получали получку здесь же, у входа в шахту через забранные толстой железной решеткой окна конторы. У одного окна выстроилась очередь белых, у второго стояли негры, метисы, индийцы. Получку выдавали по группам: белым — полностью, цветным и черным — половину, а женщинам и детям — и того меньше.

Негр Зулу с маленьким, очень похожим на него братом Тису стояли в самом хвосте черной очереди. Зулу работал отбойщиком, Тису —