Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— Вася! — крикнул Русов.

Самоедов встал.

— Ты куда? — насторожился Илька.

— В школу пора, — ответил он.

В десятом часу каменщики забеспокоились. Самоедова не было. Не пришел он и в одиннадцать, и в двенадцать часов. Уже умолкло радио, пожелав слушателям доброй ночи, а каменщики не ложились. С каждой минутой росла уверенность, что парень сбежал. Кругляков втайне ругал себя за обидные слова, сказанные Самоедову. Но сейчас это раскаяние не имело никакого значения. Надо было что-то предпринимать.

— Где искать будем? — спросил Вася, хотя понимал, что без помощи милиции найти Самоедова почти невозможно. Он мог уехать на любой электричке в Ленинград, мог забраться в поезд дальнего следования и направиться в другой город.

— Подождем еще, — сказал Русов.

— Нет! — возразил Илька. — Надо обойти поселок. Может, он выпил с горя, валяется где-нибудь в канаве.

— Какое у него горе! — вспылил Кругляков. — Знамя у нас отобрали? Так он по этому поводу и не почешется!

Никто не решился защищать Самоедова. Но и сидеть сложа руки каменщики не могли. Они наметили маршруты, вышли на улицу и разбрелись в разные стороны.

Шел второй час ночи, когда они поодиночке вернулись в общежитие. Сели за стол. Никто ни о чем не спрашивал — все и так было ясно.

Вдруг скрипнула входная дверь. Из коридора донеслись осторожные шаги, и в комнату вошел Самоедов.

Будь он пьян, избит или гонись за ним хоть вся поселковая милиция, каменщики не удивились бы. Но то, что они увидели, заставило их замереть. Самоедов держал на плече знамя, то самое переходящее красное знамя, которое сегодня утром передали в другую бригаду.

— На, держи! — с гордостью произнес Самоедов и протянул знамя Круглякову. — Из-за меня потерял ты его! Согласен! Но зато я тебе его и возвращаю! Квиты мы, бригадир!

И Вася и каменщики ничего не понимали. Они хлопали глазами и смотрели то на Самоедова, то на знамя.

— Держи, — повторил Самоедов. — И не думай — занятия я не пропустил. Написал контрольную по алгебре и махнул к ним в поселок.

— Украл? — еле слышно спросил Вася.

Самоедов ничуть не смутился.

— Крадут деньги, вещи, — ответил он. — А знамя отвоевывают! Вот я его и того… с применением военной хитрости!

Странное, двойственное чувство охватило каменщиков. С одной стороны, налицо был вопиющий, неслыханный факт: член их бригады совершил кражу. И не обычную кражу! Он уворовал знамя у бригады — победительницы соревнования. А с другой стороны, было в этом воровстве что-то наивное, детское. Самоедов пошел на воровство не из корыстных целей, а ради того, чтобы загладить вину.

— Натворил ты дел! — после долгого молчания сказал Русов. — Разве так отвоевывают знамя?

— А как же? — без прежней уверенности спросил Самоедов. — Они нас процентами забили, а мы их хитростью.

Долго думали, что делать дальше. Потом свет в комнате погас. Каменщики со знаменем вышли на улицу. Электрички еще не ходили. До другого поселка было километра четыре.

Бежали почти всю дорогу. А на рассвете знамя вновь заняло свое место — в красном уголке общежития соседней бригады.

Это был последний проступок Самоедова.

Весна пришла ранняя и дружная. Солнце поднатужилось и в две недели согнало снег.

6 апреля бригада отпраздновала день рождения Самоедова. Исполнилось ему шестнадцать лет. В этот день он изменил прическу: зачесал челку назад. Теперь ничто не отличало его от товарищей. Правда, был он на шесть лет моложе других. Но внешне это проявлялось мало: прошлые годы оставили свой след.

В середине апреля вернулось в бригаду переходящее красное знамя. Принимая его, Кругляков улыбнулся с чуть приметной лукавинкой. Каменщики обменялись быстрыми взглядами. Вспомнили они, как однажды ночью принес Самоедов знамя в комнату. Этот случай навсегда остался для других тайной.

Вспыхнуло красными флагами Первое мая. Ранним утром потянулись на станцию жители поселка. Вышли на улицу и каменщики. Как и год назад, беззаботно пиликал на гармошке Дмитрий Русов. Илька Карасев вдевал Самоедову в петлицу праздничного пиджака бумажный цветок. Вася Кругляков нес знамя.

Они подошли к новому трехэтажному дому. В прошлом году в мае здесь стояли голые кирпичные стены первого этажа. А теперь нарядный светлый дом смотрел на улицу теплыми, обжитыми окнами. Виднелись белые занавески, цветы, шторы. В одном окне, приплюснув носик к стеклу, торчало забавное любопытное детское личико. Девочка махала маленьким флажком и кричала что-то, беззвучно открывая ротик.

— А ведь дом-то наш! — сказал Илька.

— И новый жилец нас приветствует! — добавил Русов. — Вон флажком машет!

— Дай ка я ей отвечу! — сказал Самоедов и протянул руку, чтобы взять у Круглякова знамя.

Вася передал ему знамя. Самоедов расправил его, помахал девочке алым полотнищем и понес знамя по праздничной, оживленной улице поселка.

Из рук в руки

Во дворе казармы выстроилась вторая рота. Началась обычная вечерняя поверка.

— Старший сержант Родионов! — выкрикнул старшина.

За старшего сержанта, погибшего в 1944 году и навеки оставленного в строю, ответил помощник командира первого взвода:

— Герой Советского Союза Родионов пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины!

— Младший сержант Родионов! — продолжал перекличку старшина.

— Здесь! — ответил правофланговый.

Это был сухощавый, очень высокий парень лет двадцати с медалью на гимнастерке. Младшего сержанта знал весь полк. В первый год службы к нему относились с уважением потому, что память о его отце, спасшем знамя в Великую Отечественную войну, свято хранилась в части. А на второй год у Родионова появились и собственные заслуги. Во время учений, когда бронетранспортеры форсировали скованную морозом реку, лед проломился, и только находчивость и смелость младшего сержанта помогли предотвратить несчастный случай. За этот геройский поступок и получил он медаль.

Вскоре командир полка назначил Родионова знамёнщиком. Поздравляя младшего сержанта, полковник сказал:

— Это знамя прошло по многим фронтовым дорогам. Нес его ваш отец…

Никогда Родионов не забудет тот день, когда он впервые почувствовал у плеча древко знамени. С тех пор он часто в сопровождении двух ассистентов, знамённого взвода и барабанщика, выносил знамя к полку и всякий раз испытывал то же волнующее чувство, что и в первый день.

Не мог он привыкнуть и хладнокровно относиться к воинскому ритуалу. Вынос знамени и вечерняя перекличка, когда старшина в первую очередь называл фамилию его отца, навсегда остались для Родионова самыми торжественными минутами жизни.

А сегодня не только он, но и многие солдаты, сержанты и офицеры, присутствовавшие на поверке, испытывали большое волнение. Все шло так же, как и вчера, позавчера и много дней назад: гремел голос старшины,