Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Шли они ранним утром на электричку, чтобы поехать в Ленинград на демонстрацию. Торопились, потому что от вокзала до строительного треста далеко, а трамваи первого мая с восьми часов не ходят по главным улицам. Вася Кругляков нес знамя, которое завоевала их бригада в первом квартале. Дмитрий Русов на ходу пиликал на гармошке. Было не больше пяти часов. Поселок еще не проснулся. Каменщики удивились, когда увидели, что навстречу им движется толпа подростков. По бокам шли конвойные. Но даже если бы и не было конвоиров, всякий отличил бы этих подростков от других. Одеты они были нормально, чисто. Да и сами не казались ни голодными, ни грязными, тем более, что вели их прямо из бани. И все же какая-то печать лежала на них. Это возвращались в колонию несовершеннолетние преступники.

Шагали вразвалку, безучастные и к празднику, и к весне. Хмурились, когда встречались взглядом с прохожими. Одни стыдливо отворачивались, другие небрежно сплевывали тонкой струйкой, пропущенной сквозь зубы.

Увидев колонистов, молодые строители перестали шутить и смеяться. Кому приятно встретить заключенных, да еще в такой день, как Первое мая, когда все — и природа, и люди — поют о свободе и счастье! Васю Круглякова передернуло. Дмитрий Русов сощурился и с сожалением посмотрел на толпу правонарушителей. Пальцы его продолжали механически перебирать планки, и гармонь будто всхлипнула.

В эту минуту они поравнялись — молодые каменщики и несовершеннолетние преступники. Услышав гармонь, один из колонистов — плотный парень с косой челкой над правым глазом — повернул голову.

— Замолчь, ты! Разыгрался! — сиплым голосом выкрикнул он.

— Самоедов! — окликнул его конвойный.

Парень свирепо сверкнул глазами и отвернулся.

После этой встречи и испортилось настроение у каменщиков. Русов снял руки с гармошки. Кругляков закрутил развернувшееся было знамя.

— Озлоблен парень — произнес Илька Карасев.

— Так им, чертям, и надо! — оборвал его Вася Кругляков. — Нечего жалеть!

— Как не жалеть? — поддержал Ильку Дмитрий Русов. — Тоже люди… Ошиблись разок, другой… Мало ли что в жизни бывает!

— А вот что бывает! — ответил Кругляков. — Моя мать стояла в очереди за хлебом в 1942 году. А такой вот сопляк выдернул у нее сумочку из рук. В сумке продовольственные карточки были. И через месяц умерла она с голоду… Последние крохи мне отдавала… Понял?

— Ты фашистов вини! — сказал Илька Карасев. — Не было б их, — не было б и сопляка. И мать твоя жива бы осталась.

— А сейчас кого винить прикажешь? — с иронией спросил Вася.

— Кого? — переспросил Дмитрий Русов. — А всех по очереди: тебя, себя, его…

— Эти красивые слова ты для другого случая прибереги! Таких не перевоспитаешь… Ты видел, как он на знамя посмотрел? Волком! Вражонок растет!

— Перегибаешь ты, Вася! — сказал Илька. — Какой он вражонок! Ну, запутался парень, попался; срок дали — злость взяла… На людях шипит, а ночью, наверно, уткнется в подушку и плачет по мамке, по школе… Можно перевоспитать…

— А ты попробуй!

— А что я один? Давайте все…

Предложение Ильки Карасева повисло в воздухе. Никто его не поддержал. Отмолчались каменщики и не вернулись бы к этому вопросу никогда. Но вечером произошел новый случай, который заставил бригаду Васи Круглякова еще раз задуматься о колонистах.

Из Ленинграда строители возвращались поздно, с последней электричкой. Поселок уже спал. Но праздничные огни горели на улицах. На поселковом совете во весь фасад здания стояла цифра 1, неоновые трубки, изгибаясь, излучали мягкое сияние и составляли слово — «мая». С крыши кинотеатра через каждую минуту беззвучно взлетала ввысь по пологой кривой электрическая ракета. Миром и тишиной веяло от каждого дома.

Тревожный милицейский свисток прозвучал совсем некстати. За углом послышались торопливые шаги. Какой-то парень выскочил из-за дома.

— Стой! — неслось ему вслед. — Держи-и-и!

— Везет нам сегодня! — сказал Илька. — Нахулиганил… Задержим, что ли?

Каменщики раздвинулись и перегородили улицу. Парень увидел их, остановился, мотнул челкой и растерянно посмотрел по сторонам. Новый свисток подхлестнул его. Он пригнул голову и бросился прямо на Васю Круглякова. В одной руке у Васи было древко знамени, он мог действовать только левой рукой. Но Кругляков был крепок и ловок. Подцепил он парня под подбородок и придавил за шею.

Парня окружили. Вася отпустил его. И все узнали в нем колониста, обругавшего их утром.

— Сбежал! — догадался Илька.

Парень метнул на него затравленный взгляд.

— Отпусти ради, праздника! — шепнул он.

— Иди-ка ты… — ответил Вася.

— А что? Теперь он может исправиться! — произнес Русов.

— Да-да! Понял, как же! — возразил Вася и схватил парня за шиворот.

— Не трожь! — дернулся тот в сторону. — Я человек полуинтеллигентный!

Каменщики улыбнулись.

— Почему ж «полу»? — усмехнулся Вася. — Ты полный… урод!

Подоспели милиционер и двое из охраны.

— Спасибо, товарищи! — сказал один из них и подтолкнул беглеца. — Идем! Шагай, шагай…

Каменщики пошли к общежитию. На душе было скверно. Даже Вася Кругляков, посмотрев на расстроенные лица ребят, почувствовал себя неловко.

— Н-да-а! Не то! — сказал Дмитрий Русов. — По таким праздникам амнистии обычно бывают.

Кругляков обозлился.

— Чем ты думал? Все равно через день его схватили бы! Куда ему деться? Таким путем из колонии не уйдешь!

Переругивались и спорили до самого общежития. Легли спать недовольные друг другом. Уже из-под одеяла Русов проворчал на всю комнату:

— Герои какие! Всей бригадой облаву устроили!

— Поплачь! — огрызнулся Вася. — Иди его по головке погладь, а он тебе в карман в это время залезет!

Утром встали поздно. Солнце совсем по-летнему заливало комнату. Но каменщики все еще хмурились и не то, чтобы вовсе не разговаривали с бригадиром, но обращались к нему только в крайнем случае. И Вася Кругляков чувствовал это.

Никогда раньше в бригаде не было раздоров. Даже до того дня, как им присвоили звание бригады коммунистического труда, каменщики жили дружно, душа в душу, понимали друг друга с полуслова и не спорили ни по мелочам, ни по крупным вопросам.

Полдня продолжались натянутые отношения. Первым сдался Вася.

В столовой он всегда садился на почетное бригадирское место — во главе двух сдвинутых вместе столов. И кому бы официантка ни приносила суп или второе, первую тарелку каменщики передавали бригадиру. Но сегодня тарелка не пошла по кругу. Официантка поставила ее Ильке. Тот преспокойно взял ложку и зачерпнул суп…

Между первым и вторым, когда ребята сидели молча и уныло крутили хлебные шарики, Вася сказал:

— Ну, вот что! Хватит дуться! Кто прав, покажет, как говорят, история… А сейчас предлагаю сделать так: пойти в колонию и