Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Самый добродушный из всей бригады — Дмитрий Русов — посмотрел на бригадира и растроганно улыбнулся:

— Хороший ты мужик!.. И голова! Я бы никогда такое не придумал! А отдадут?

Повозиться пришлось много. Ходили в райком комсомола, в прокуратуру. Были в суде, где разбиралось дело Григория Самоедова, и добились своего. К следующему воскресенью все документы были оформлены.

Передача Самоедова коммунистической бригаде произошла утром в торжественной обстановке.

У высоких ворот колонии, распахнутых настежь, выстроилась под знаменем бригада Васи Круглякова. А за воротами вытянулись по линейке колонисты. Начальник колонии произнес короткую речь.

— Сегодня один из вас вновь получает право называться товарищем! — сказал он. — Товарищ Самоедов, шаг вперед!

Григорий, мотнув челкой, неловко, с правой ноги, выдвинулся из шеренги. Начальник вручил ему документы.

— Ворота перед тобой открыты. Хочется верить, что ты не вернешься обратно! Хочется, чтобы ворота все чаще и чаще распахивались перед выходящими из колонии. И пусть их никогда не придется открывать для новых несовершеннолетних преступников! Пусть наступит день, когда исчезнет последний уголовник. Он наступит тем скорее, чем больше будет таких коллективов, как коммунистическая бригада Круглякова, которая берет в свою семью товарища Самоедова.

Подростки зашумели, зашептались. Громкий голос спросил:

— А почему Самоеда берут?

Самоедов обернулся, ощерил зубы и погрозил кулаком. Начальник выразительно посмотрел на Круглякова. Вася понял, что надо объяснить выбор бригады.

— А вот почему! — крикнул он. — Все вы сами сможете выйти отсюда хорошими людьми. И это будет скоро! Очень скоро! А Самоедову нужна крепкая рука, чтобы помочь перешагнуть порог. Мы протягиваем ему руку, берем в свою бригаду, под это знамя и сделаем все, чтобы он не опозорил ни звания коммунистической бригады, ни красного знамени!

— Счастливого пути, товарищ Самоедов! — сказал начальник. — Можете идти — вы свободны!

Самоедов неуверенно шагнул к воротам. С завистью в глазах провожали его колонисты.

Подойдя к воротам, он еще раз обернулся назад, тряхнул челкой и переступил заветную черту. Ворота закрылись.

Каменщики заранее договорились ни о чем не расспрашивать Самоедова и не напоминать о его прошлом.

— Выкладывай свои планы! — сказал Дмитрий Русов, когда они отошли от колонии.

Самоедов резко вздернул плечами.

— Какие планы? Все планы у вас! Я что? Тьфу!.. Выкупили меня из колонии — и давайте, жмите… Только не очень, а то удеру!

— А уда? — спросил Илька.

— Ха! Куда? На север! Там рубль длинный! Денег — как грязи!

Кругляков с неприязнью посмотрел на Самоедова.

— А зачем тебе деньги? И знаешь ли ты, что это такое? Крупнее рубля в руках не держал! Да и тот не твой был!

Самоедов ответил ему таким же неприязненным взглядом и спросил:

— Ты сколько зашибаешь?

— Допустим, две сотни.

— А у меня пять в руках было! Чуешь разницу? И свободы — по горло! Я с флажком не бегал, как ты!

Вася с трудом удержал налившуюся для удара руку.

— Я для тебя его вынес! — сквозь зубы сказал он. — Да вижу, что напрасно! Не достоин ты! Зелен, если не хуже! И вот что я тебе скажу: не вздумай когда-нибудь дотронуться до знамени! Расшибу!

— Вот спасибочко за такое запрещение!

Самоедов клоунски поклонился.

Кровать нового члена бригады поставили в углу, подальше от двери и окон, чтобы он не вздумал ночью улизнуть.

Это была единственная предосторожность. В остальном каменщики ничуть не изменили устоявшиеся обычаи: шкафы, тумбочки, столы не запирали, деньги не прятали, а, наоборот, старались оставить их на виду, чтобы приучить Самоедова не дотрагиваться до чужого.

В первый же вечер ребята сложились и дали Григорию пятьдесят рублей на комбинезон и на то, чтобы он мог прожить до зарплаты.

— Заработаешь — отдашь, — сказал Илька.

— А сколько я буду получать?

— Первые месяцы рублей по сорок.

— А почему он две сотни огребает? — спросил Самоедов и кивнул на Круглякова.

— Научись работать, как он, и ты получишь. Да челку состриги — мешать будет!

— Это уж мое дело! — буркнул Самоедов.

На другой день бригада вышла на стройку. Самоедову поручили приготовлять и разносить раствор. Работал парень неплохо. Был он необычно сильный для своих пятнадцати лет и легко справлялся с делом. Кругляков несколько раз проверял качество раствора, но Самоедов точно выдерживал пропорции.

— Из тебя толк выйдет, товарищ Самоедов! — шутливо сказал Вася.

Самоедов шутку не принял.

— Все проверяешь? Надсмотрщик! — огрызнулся он.

— А ты все колешься? Дикобраз!..

В обед ударили в рельсу. Самоедов с ведром песка поднимался по сходням на второй этаж. Услышав сигнал, он оставил ведро на середине покатой доски с набитыми поперечниками вместо ступенек и пошел назад. Когда до земли осталось с полметра, Самоедов прыгнул. Доска спружинила. Ведро перевернулось, тяжело полетело вниз и чуть не упало на голову проходившему мимо Ильке Карасеву.

Голова-то уцелела, а пальцам на левой ноге досталось. Илька вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности. Самоедов побледнел и посмотрел по сторонам так, будто ожидал удара. Но никто и слова не сказал. Для него это было пострашнее десятка хороших оплеух.

Илька крепился, проработал с час после обеда. Нога ныла все сильнее и сильнее. Наконец он не выдержал и ушел в амбулаторию.

Впервые за многие месяцы бригада Круглякова не дотянула до двухсот процентов дневной нормы.

Вернувшись с работы, каменщики увидели Ильку на кровати.

— Пару дней полежать придется, — виновато сказал он.

— Славно начали! — произнес Кругляков.

Самоедов стоял сзади всех. Он сдернул с головы новенькую кепку, шмякнул ее о пол и крикнул с надрывом:

— Можете отправлять назад! Не очень нуждаюсь! Что здесь, что там — все равно работать!

— Не психуй!

Если бы это грубое слово произнес кто-нибудь другой, Самоедов пришел бы в исступление. Но их сказал Илька. И парень сник, только губы у него задрожали.

Русов поднял с пола кепку, повесил ее на гвоздь. Ребята разошлись, а Самоедов остался у кровати Карасева.

— Сбегай-ка за мазью, — попросил Илька. — Готова, наверно. Вот рецепт.

Самоедов вышел.

Молчание, которое довольно долго продолжалось в комнате, нарушил Илька:

— И все-таки я доволен, что мы его взяли.

— Теперь жалеть поздно, — ответил Вася Кругляков. — Назад не приведешь — позор на весь город будет!

— Дело не в позоре, а в человеке… Плевать мне на пальцы! Честное слово, не жалею, потому что чувствую: забрало его за живое, проняло!

— Если воспитывать таким путем, так мы все скоро с поломанными руками и пробитыми головами ходить будем! — съязвил Кругляков.

— Вася, а ты как-то плохо к нему относишься, — сказал Русов. — Контры какие-то… Пикируетесь… Не подходи к нему с такой