Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

Работа началась одновременно на многих участках. По боковым дорогам подъехали с собаками и принялись разминировать с обоих концов. А сзади сразу же в прорыв — танки…

Теперь головные колонны танков ушли уже далеко вперед и «гуляют» по немецким тылам, наводя там панику и ужас, а в образовавшуюся брешь в линии фронта, которую тщетно пытается заткнуть гитлеровское командование, вливаются все новые и новые массы наших войск.

Еще день-два — и фронт рухнет, немцы побегут, как это было уже не раз и как, очевидно, будет еще много раз, пока не останется, куда бежать.

Из нескольких наших вожатых и лучших собак создана контрольная группа командующего. Ее функция — проверять работу всех саперных частей. Группа уже сделалась притчей во языцех. Саперы не на шутку обижаются на нас, где бы мы ни появились, сейчас же кричат, показывая на собак: «Что вы их с собой возите?!» Саперам, конечно, обидно: собака проверяет работу человека. Альф у них как бельмо на глазу. Он как пойдет, так обязательно что-нибудь найдет, хотя до нашего приезда считалось, что тут разминировано.

На марше изнываем от зноя. Едва выдастся к тому хотя бы незначительная возможность, все нетерпеливо выскакивают из машин и бегут к речке купаться и купать собак.

Речка… Какое блаженство! Можно окунуться в нее, почувствовать прелесть ее прохлады, смыть с себя пыль, которой пропитались одежда, волосы, все, все. И собакам тоже большое облегчение, а то вон как замаялись от жары…

Чингиз — тот самый, что любит плавать, — конечно, добрался до воды первый. Другие вожатые еще раздеваются, сидя на траве, стаскивают с себя сапоги, удерживая за поводки рвущихся собак, а Чингиз своего почти уже втащил в речку, и он стягивает через голову гимнастерку, стоя по щиколотки в воде.

От внимания не ускользнуло: Чингиз ведет себя странно. Нырнет — вынырнет, тряся ушами, снова нырнет… Кружится на одном месте. Заинтересовалась. Что это могло бы значить?

— Надо сделать разведку, — распорядился старшина. — Насчет купанья — обождать…

И что бы вы думали? Мины! Они лежали на дне речки, лишь слегка присыпанные песком, чтоб нельзя было заметить с берега. Только вошли бы в воду — и все на воздух, люди, собаки… Как учуял их Чингиз под текучей водой, уму непостижимо!

В озлоблении, в слепой одержимости уничтожения враг готов минировать каждую яблоню, каждый колодец, реку — все!

Ох, много, много еще работы у нас впереди!

Опять ЧП. И опять — Харш.

Харш околел. Накинулся на еду как-то после длительной тряски в машине, съел сверх всякой меры (вожатый проглядел!), потом зарыгал, вдруг повалился на бок и — конец. Врач констатировал заворот кишок. Попросту говоря, обожрался.

Тот толстый гитлеровец, первый хозяин Харша, вероятно, никак не предполагал, что в образе этой собаки отразилось подобие его самого, жирного, жадного, тупого разбойника.

А мне все же жаль Харша: животное есть животное, оно не несет ответственности за дела людей.

Невольное сравнение: так, обожравшись, издыхает непомерно раздувшаяся, чванливая, жестокая и тупая одновременно «третья империя» людоеда Гитлера.

Капут, капут!

Мы перешли границы Советского Союза и идем на выручку народам Европы, стонущим под фашистским ярмом.

Мы — в Польше и приближаемся к Висле.

Мелькают небольшие аккуратные городки и поселки с непривычно звучащими названиями. Многие разбиты артиллерийским огнем или бомбежкой с воздуха, опалены пожарами. И здесь лик земли изъязвлен кошмарной печатью войны, и здесь нам приходится искать и обезвреживать смертоносную начинку на дорогах, в населенных пунктах.

Мне запомнился вечер в одном городке.

Собственно, от городка оставалось лишь бесформенное нагромождение камней, из которых местами торчали ножки железной кровати, обломок стола или стула, другая хозяйственная утварь, говорившие, что еще совсем недавно тут была жизнь, мирно трудились, отдыхали люди. Перед самым нашим приходом, вынужденные пядь за пядью сдавать захваченную территорию, гитлеровцы подвергли ни в чем не повинный город варварской авиационной бомбардировке. Два часа полдюжины «Юнкерсов», снова и снова ложась на крыло, сбрасывали на беззащитные кварталы жилых домов тяжелые фугасные и зажигательные бомбы. Городок был разрушен до основания. Жители — кто успел, убежал в лес, кто не успел, остался под развалинами.

Потухли пожары, лишь кое-где продолжал куриться синий дымок. Никто из жителей не возвращался, опасаясь нового налета. Могильная тишина спустилась над уничтоженным городом.

Мы уже перестали возмущаться или поражаться жестокости врага, возведенной гитлеризмом в культ, хотя привыкнуть к этому невозможно. К чему слова? Но бессмысленность этого уничтожения выходила за рамки всего виденного нами ранее. Снова тяжелым камнем легло на сердце чувство боли за бесчисленные жертвы и страдания, боли, с которой мы пришли сюда через тысячу смертей.

С этим чувством я, Мазорин и Христофорчик бродили после заката солнца среди руин, пытаясь отыскать хотя бы крупицу чего-то живого, уцелевшего от гибели, когда неожиданно наткнулись на женщину, рывшуюся среди камней.

В черном, надвинутом на лоб платке, в черной юбке и какого-то неопределенного темного цвета линялой рваной кофте, с изможденным, хотя, по-видимому, еще не старым лицом, на котором застыла нестерпимая мука, она показалась нам живым олицетворением человеческого горя, одним из персонажей, сошедшим с знаменитых гравюр Гойи[9]. Увидав нас, женщина поднялась и, пошатываясь, направилась к нам.

В первый момент она показалась нам безумной. Размахивая трясущимися руками поочередно перед лицом каждого из нас, она заговорила с такой быстротой, что в потоке слов мы могли разобрать только одно, часто повторявшееся: Освенцим, Освенцим. Потом Христофорчик, для которого польский — его второй родной язык, пояснил нам:

— Она говорит, что ее мужа и старшего сына гитлеровцы угнали в Освенцим и там сожгли на фабрике смерти. А двое младших детей погибли вчера во время бомбежки. Она даже не знает, где они лежат. В панике они растеряли друг друга…

Что могли мы сделать для нее в утешение? Сказать, что фашистам приходит конец, что они проиграли войну? Женщина видела это сама. Увести ее отсюда, чтобы она не оставалась одна среди этих камней, пахнущих гарью? Она не пошла бы за нами.

Словно догадавшись